Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

Лестница заканчивается в помещении, уставленном по обе стороны огромными деревянными бутами — их диаметр в два моих роста. В первый день я проигнорировала эту комнату после беглого осмотра: она казалась пережитком ушедшей эпохи. Алкоголь — это запредельная роскошь. Он не нужен для выживания, поэтому ресурсов на него почти не выделяют. Большая часть производства частная и оплачивается сверхбогачами. За целый год не наберется столько вина, чтобы заполнить хотя бы один такой чан. Может, давным-давно, когда вокруг Верхнего города было больше плодородных земель, всё было иначе, но не сейчас.

Так почему они всё еще здесь? Это должно что-то значить.

— Что мы ищем? — спрашивает Лукан, понижая голос.

— Черного дракона и щит. — Я иду вдоль рядов массивных бочек, изучая клейма на торцах. Ничего даже отдаленно похожего на дракона или щит. Везде лишь печати виноградников и виноделов, давно канувших в лету.

Он следует за мной, тоже сканируя буты. — Я не вижу ни того, ни другого.

— Может, мы не в том месте?

— Я… — Я осекаюсь, заметив маленькую этикетку, которую проглядела. Название почти полностью облупилось: «Вина «Щит»». Имя выписано изящным, текучим шрифтом на поле из черно-белых цветов.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

— «Вина «Щит»», — читает Лукан вслух, подходя ко мне. — Но черного дракона здесь нет.

— Это не очевидно, — соглашаюсь я, и мои губы кривятся в улыбке. Каллон знал, что я найду. Знал, потому что помнит, как многому меня научила мама в вопросах земли и растений. — «Черных» драконов не бывает. Медные, зеленые, пурпурные, желтые, серебряные — но не черные.

— Здесь вообще нет никаких драконов. — Лукан щурится, пытаясь понять, откуда во мне такая уверенность.

— Нет. Но есть вот это. — Я прижимаю палец к одному из нарисованных цветков: это «дыхание дракона», выписанное черными чернилами. — Черный дракон… Щит.

— Кажется притянутым за уши.

— Если только у тебя нет идеи получше? — Я стучу по дереву. Пустотело, как я и подозревала. Начинаю искать проем или стык где-нибудь на боках бута, вспоминая потайную дверь в подвале.

Лукан прикрывает меня, пока я ищу; его взгляд прикован к лестнице. — Может…

— Ага! — Я нахожу то, что искала: вертикальный разрез между изогнутыми досками, невидимый спереди. Слева от него еще один. Между двумя бутами едва можно протиснуться, так что я предполагаю, что дверь открывается внутрь. Я не ошибаюсь. Меня накрывает тот же азарт, что и каждый раз, когда мне удавалось найти новую дверь на Стене. Пьянящий всплеск надежды.

Глаза Лукана расширяются. Он втискивается рядом со мной. — Входим?

— Я зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— А еще называешь себя трусихой. — Его дыхание, горячее на моей шее, заставляет мурашек пробежать по спине. На секунду мне нестерпимо хочется прислониться к нему. Эгоистично сдаться той безопасности, которую он, сам того не зная, предлагает. Ни голода, ни Трибунала, ни драконов — только его теплые руки, добрые глаза и успокаивающие слова.

— Изола? — тон Лукана меняется на обеспокоенный.

— Прости, — бормочу я, опускаю голову и переступаю порог потайной двери, всё еще слишком остро чувствуя его присутствие за спиной.

Внутри бута достаточно места, чтобы с комфортом поместились трое. Задней стенки нет — вместо неё бочка вплотную прилегает к стене с прорубленным в камне проемом. Способность инквизиторов создавать для себя тайные проходы продолжает меня впечатлять.

Сквозь щель пробивается свет. Мы переглядываемся и медленно пробираемся вперед, прижимаясь к каменным выступам по бокам проема, втискиваясь спинами в изгиб бочки. Стараемся казаться как можно меньше, заглядывая в ярко освещенную комнату впереди.

Это отлично обставленная кухня. Кастрюли и сковородки висят на крюках над остывшими плитами. Здесь безупречно чисто и совершенно пусто. Неудивительно, ведь кухней не пользуются уже несколько дней. При мысли об этом мой желудок урчит и горит.

Я привлекаю внимание Лукана и указываю в дальний угол, беззвучно произнося одними губами: «Вон там».

Он наклоняется чуть сильнее, прослеживая направление моего пальца — дверь, которая очень похожа на вход в кладовую. Он возвращается в укрытие, ловя мой взгляд. Мы обмениваемся безмолвным сигналом, который раньше у меня был только с Сайфой. Без единого звука мы оба понимаем, что будем делать.

Синхронно кивнув, мы срываемся с места, пригибаясь к полу и перебегая пустую кухню. Лукан оказывается быстрее и открывает дверь. К счастью, не заперто. Точно две крысы, мы шмыгаем внутрь.

Аромат еды бьет по чувствам сильнее, чем удары молотов куратов на тренировках викария за месяцы до Трибунала. Я в благоговении пялюсь на забитые полки. Живот снова урчит, в уголке рта скапливается слюна.

Здесь плотные лепешки ячменного хлеба, солонина, вяленые фрукты и грибы, круги твердого сыра, даже свежая капуста кейл и корнеплоды… Здесь есть всё и даже больше. Еда, которой мы не видели даже в самом начале, будучи суппликантами.

Так много всего — и мы даже не можем взять что-то с собой, чтобы поделиться с остальными, чьи желудки скручиваются в такие же болезненные узлы, как и мой. Мы просто не унесем столько. А даже если бы и смогли, это риск: другие суппликанты решат, что мы «крысятничали», в чем нас и обвинил Бендж, и набросятся на нас. Или, что еще хуже, инквизиторы узнают, что мы нашли их тайный ход на кухню. И кто знает, что они тогда с нами сделают.

И всё же я не могу сдержать яростный взгляд, направленный на инквизиторов, которых здесь даже нет. Как они смеют так с нами поступать. Ярость, такая же жаркая, как та, что викарий заставил меня почувствовать на полу допросной, вспыхивает во мне. Мне так осточертело чувствовать себя беспомощной, раздавленной властью людей, которых я даже не уважаю.

Лукан хватает меня за руку и, наклонившись, шепчет на ухо: — Мы можем взять лишь понемногу каждого продукта, чтобы они не заметили пропажи. Но ешь сколько влезет, пока набираешь. — Он продолжает читать мои мысли.

Я хватаю пустой холщовый мешок с крюка возле полок и начинаю лихорадочно запихивать туда горсти сушеных грибов, перемежая это с заталкиванием их в рот. Затянув завязки мешка, я креплю его к поясу. Хруст моркови на зубах приносит непередаваемое удовлетворение.

— Это нельзя брать, — шепчет Лукан, когда замечает, что я уставилась на массивный кусок медовых сот.

— Знаю. — Но даже говоря это, я прикидываю, как бы его прихватить. — Я пробовала мед всего раз в жизни. Это был подарок на день рождения Сайфы. Думаю, для неё это сейчас значило бы очень много… дало бы ей сил.

Он перехватывает мою руку в воздухе, когда я уже тянусь к сотам. — Для неё будет гораздо важнее выжить или даже блеснуть на следующем испытании благодаря нормальной еде.

— Безусловно. — Я опускаю руку, и он возвращается к набиванию своего мешка сушеным горохом. Когда он отворачивается, я отрезаю маленький кусочек сот и заворачиваю его в подвернувшийся кусок вощеной ткани. Иногда нужно подпитать душу так же сильно, как и утробу.

Я провожу указательным пальцем там, где мед скопился на краю подноса под сотами, и подношу палец к губам. Взрыв сладости такой силы, что кажется, зубы заноют. Интересно, это для прелата? Представив, как она нежится в кресле и ест мед на тостах, я начинаю с яростью пихать в мешок пласты солонины — так куда прагматичнее. Впрочем, я не упускаю возможности стащить и горсть ягод.

Я никогда ничего не крала в своей жизни, и после стольких лет в роли «хорошей девочки», идущей по струнке, в этом акте есть что-то бесконечно освобождающее. Особенно здесь и сейчас. «А вы думали, что сломали меня», — хочется мне сказать инквизиторам.

Скрип петель открывающейся двери и последовавший за ним резкий хлопок заставляют нас с Луканом замереть с занесенными руками. Следом раздаются шаги, а затем голоса.

— …минус закрытых кухонь в том, что мы тоже остались без горячего, — говорит мужчина.