Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел

Я ловлю себя на том, что слишком долго стою столбом перед ними, когда Тимос оказывается рядом и слегка встряхивает меня за плечи.

— Ты как?

— Нормально.

— Не похоже. Ты промолчал больше двух минут — явный признак того, что дело дрянь.

Прежде чем я успеваю вставить слово, он начинает буксировать меня в сторону моей спальни.

— Ты чего творишь? — спрашиваю я. — Я, конечно, польщен, но предпочел бы перепихнуться с твоей сестрой.

Хватка на моем плече усиливается, и у меня вырывается писклявый звук.

— Завязывай. Натягивай шмотки, и пошли пройдемся.

Он застывает в дверях, скрестив руки на груди, и кивком указывает на шкаф.

— Пройдемся? А как же работа с остальными?

— Тебе нужно подышать воздухом. Я составлю компанию, — бросает он сухо, будто пытается скрыть любые эмоции.

Я нагло улыбаюсь ему и открываю створку шкафа, хватая первые попавшиеся вещи. — Ты ведь меня просто обожаешь, да?

— Я обожаю только свою семью. Остальное человечество делится на тех, на чье существование мне насрать, и тех, кого я предпочел бы видеть в гробу.

Я закатываю глаза и натягиваю худи с логотипом Йеля и джинсы. Прикид вообще не в моем стиле, но сегодняшнее утро уже началось паршиво, и пара ботильонов в блестках его точно не спасет.

Мы как раз возвращаемся в гостиную, когда я сталкиваюсь с Лав — она с недовольным пыхтением выходит из ванной.

— Эй, Любовь моя, в чем дело? Расстроилась, что мне пришлось одеться?

Она одаряет меня свирепым взглядом, скрестив руки на животе. — У меня месячные, и я очень на взводе.

Мы с Тимосом переглядываемся и синхронно вжимаемся в стену, пропуская её вперед.

Тимос закидывает свою супермускулистую руку мне на плечи и буквально вытаскивает из комнаты. Он не отпускает меня, даже когда мы доходим до конца коридора. Толкает стеклянную дверь, ведущую во внутренний двор, и кивком велит идти вперед.

— И куда ты меня везешь, красавчик? У нас свидание, дорогой?

Он пристраивается рядом, шумно выдыхая: — Когда ты на взводе, ты болтаешь еще больше прежнего и выдаешь двойную норму пиздежа в секунду.

— Знаю, это защитный механизм.

День выдался погожий, солнце заливает лужайку кампуса, и студенты вовсю этим пользуются, растянувшись на траве. Вот только огромные тучи на горизонте намекают, что празднику жизни скоро придет конец.

При нашем появлении все вокруг оборачиваются и начинают пялиться. Ну еще бы, такой тип, как Тимос, в декорациях Йеля неизбежно привлекает внимание.

— Так куда мы идем? — повторяю я. — Я человек любопытный, не томи. Я же умереть могу от неведения.

— Мы идем в одно место, куда я так и не смог прийти в одиночку, — тихо говорит он.

Что-то в его интонации заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. И когда впереди вырисовывается очертание стеклянной оранжереи, у меня появляется дикое желание развернуться и дать дёру.

Перед самой дверью даже Тимос заминается. Он смотрит на неё так, словно это самое непреодолимое препятствие, которое он встречал в жизни. Сглатывает слюну пару раз, прежде чем толкнуть её.

Дрожащими, повлажневшими ладонями я прокладываю путь внутрь университетской теплицы. После смерти Афри мы все согласились доверить это место Хейвен. И, озираясь по сторонам, я с благодарностью отмечаю, что она сдержала слово.

Я не знаю ни одного названия цветов, что Хейвен здесь высадила и вырастила, кроме роз самых немыслимых оттенков. Клумбы с землей занимают все боковые пространства небольшого павильона, оставляя свободным центральный проход. А в самом сердце оранжереи высится небольшая статуя богини Афродиты. Её руки и голова устремлены к небу, длинные волосы и легкие одежды мягко очерчивают силуэт. У её подножия ковром расстилаются анемоны и розы — священные цветы греческой богини, среди которых дерзко пробивается целое море маргариток. Золотистая табличка гласит: «Памяти Афродиты Дейзи Лайвли, покинувшей нас 7 gennaio 2023».

Рука Тимоса едва касается статуи, будто он гладит мою сестру по лицу. Этот жест, такой интимный и нежный, заставляет слезы подступить к моим глазам.

Мы стоим в тишине, и я замечаю, что его взгляд тоже затуманился от эмоций, которые он отчаянно сдерживает. И мне хочется закричать на него, чтобы он заплакал, чтобы выплеснул всё, ведь это правильно — оплакивать потерю такого человека, как Афродита.

Проходят долгие минуты, прежде чем он снова заговаривает.

— Я так и не смог заставить себя зайти сюда. Одно дело — видеть её отголоски в том, что меня окружает. В каком-то особенном оттенке неба, точь-в-точь как её глаза, в звездной ночи, в одной из её любимых книг на витрине магазина, в незнакомке на улице, которая со спины точь-в-точь как она… Но совсем другое — читать её имя на мемориальной доске. Совсем другое — видеть черным по белому, что она мертва и осталась только в нашей памяти. Понимаешь?

Я киваю.

Мне хочется умолять его заткнуться, пока он не заставил меня разреветься как сучку, но я не могу.

Тим подходит ко мне и крепко сжимает мое плечо, указывая на цветы: — Всё это — постоянное напоминание о том, что я обязан сделать всё возможное, чтобы ты жил. Я не позволю, чтобы с тобой хоть что-то случилось. Ты слышишь меня, Гермес?

Я смахиваю подступившую слезу. — Значит, стопроцентная гарантия, что я не умру. Раз уж ты взялся меня защищать.

Он кривится: — Ну, давай обійдемся без процентов…

Ему удается выжать из меня короткий смешок. Я толкаю его в плечо, но он даже не шелыхается.

— Ты никогда не говоришь о ней, — внезапно добавляю я. — Почему?

Он мгновенно уходит в глухую оборону и делает два шага назад. — Ты ошибаешься. Я говорю.

— Ни фига подобного. Ты никогда не признаешься, что чувствуешь, никогда не даешь волю эмоциям, не изливешь душу. Почему?

Наши взгляды встречаются, и его мука прошивает мне сердце. Разговор свернул туда, куда ему явно не хотелось.

— Потому что я чувствую себя последней тварью, когда оплакиваю её перед братьями, которые знали её всю жизнь. Перед её биологическим близнецом, с которым она всегда была неразрывна.

— Пиздеж, — отрезаю я.

— Потому что я чувствую себя тварью, оплакивая её перед братьями, которые были с ней на той крыше, пока я ошивался черт знает где.

Печаль внутри меня мгновенно уступает место ярости, она обжигает тело, требуя выхода.

— Прекрати! — кричу я. — Господи, Тим, это была не твоя работа — защищать её!

— Моя, — уверенно чеканит он.

— Нет! Твоя работа была тогда, когда отец нанял тебя, когда в пабе случались убийства. Ты был её парнем, и только. Мы не можем защитить от смерти каждого, кого любим. Мы можем только любить, пока жизнь не решит нас разлучить. Так что хватит винить себя, черт тебя дери!

Я жду, что он продолжит спорить, не сдастся, пошлет меня сквозь зубы, как он один умеет…

Но вместо этого Тимос впивается в меня взглядом и с какой-то детской растерянностью в голосе спрашивает: — Это не моя вина?

— Нет, — мгновенно отвечаю я, в шоке от того, что он вообще об этом спрашивает.

— Вы… вы меня не вините?

— Да кто вообще тебя винил?

— Никто из вас не держит на меня зла втайне?

— Единственный, кто винит тебя в её смерти… это ты сам, Тим, — мягко шепчу я.

До чего же безумная штука любовь. Когда мы любим кого-то так сильно, что умудряемся взвалить вину за его потерю на собственные плечи. Словно наше желание уберечь человека действительно способно помешать судьбе сделать свой ход.

— Хочешь побыть здесь еще немного, побыть с ней?

Тимос бросает быстрый взгляд на статую. — Нет. Я не могу отпустить тебя одного гулять по Йелю, так что буду таскаться за тобой повсюду, куда бы ты ни пошел. Буду держаться на расстоянии, чтобы не нарушать твое личное пространство, но я всегда буду рядом. Ну так что, какая у нас следующая точка на карте?

— Повсюду, говоришь?

Внезапно яркая вспышка молнии озаряет павильон, а раскат грома заставляет небо содрогнуться. Первые тяжелые капли принимаются стучать по прозрачной крыше оранжереи.