Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел

Я возвращаюсь в гостиную со шмоткой в руках. Позволяю ей упасть прямо на Лав.

— Я хочу, чтобы ты разделась и надела мою футболку, — приказываю я.

Лав выгибает бровь, вертя ткань в руках. — И это всё?

Я снова устраиваюсь поудобнее. — Я хочу, чтобы ты встала на ноги так, чтобы нам с Аполлоном было всё отлично видно, и переоделась прямо перед нами. Ты должна снять футболку, шорты и трусики. На тебе не должно остаться ничего, кроме моей футболки.

Её глаза округляются, но она не произносит ни слова. Аполлон, сидящий позади неё, трет рукой лоб в полном ауте.

Надо же мне как-то сдвинуть это болото с мертвой точки, верно? Возможно, с помощью этой игры я наконец заставлю их обоих врубиться, что они хотят одного и того же.

— А лифчик? — спрашивает Лав.

— По твоей нынешней футболке и так прекрасно видно, что ты без него, — отвечает Аполлон.

Я тоже это заметил, причем с огромным удовольствием. Уж чего я точно не ожидал, так это того, что Аполлон озвучит это вслух.

Лав сглатывает так, что это видно невооруженным глазом, после чего поднимается и встает в паре метров от дивана. Поворачивается к нам спиной, и я не протестую — мне и этого достаточно. Руки у неё слегка дрожат, когда она стягивает футболку через голову.

На ней действительно нет бюстгальтера, как я и предсказывал, и она дарит нам роскошный вид на свою обнаженную оливковую кожу.

Её спина изгибается, когда она цепляет пальцами шорты и стягивает их вниз, к лодыжкам. Из белья на ней — лишь едва заметная ниточка черной ткани.

Когда я перевожу взгляд на Аполлона, то едва не давлюсь смехом от этой картины.

Он сидит, низко опустив голову, в отчаянной попытке не смотреть. И я ловлю его ровно в тот миг, когда он приподнимает взгляд, чтобы бросить хотя бы мимолетную интригующую подсмотринку.

Стоит ему засечь аккуратную попку Лав и её пальцы, спускающие трусики, как его щеки вспыхивают пунцовым румянцем, и он резко отворачивается.

Это почти мило.

Но я, в отличие от него, парень не нежный, поэтому вовсю кайфую от зрелища обнаженного тела Лав прямо перед моими глазами.

Она не пытается раздеться и одеться побыстрее, нет, она смакует каждый миг. Она далеко не дура. Единственный способ не сгорать от стыда — принять правила игры и самой провоцировать нас, наглядно демонстрируя, что она полностью хозяйка положения, и что в дураках здесь должны остаться мы.

Она стоит обнаженной несколько секунд. Наклоняется вперед, чтобы подобрать мою футболку, плотно сжав бедра, и слегка поворачивает голову, чтобы наградить меня красноречивым взглядом.

Натягивает ткань она с такой же дразнящей неторопливостью. Прохладный трикотаж скользит по её бедрам, плотно облегая аппетитные округлости сзади.

Теперь, когда она снова прикрыта, Аполлон наконец находит в sobie силы на неё посмотреть.

Когда Лав усаживается обратно на диван, футболка задирается на бедрах. Она подтягивает ноги к груди и плотно обхватывает их руками, чтобы не дать нам разглядеть лишнего.

На челюсти Аполлона испуганно дергается желвак. — Переходим ко второму раунду.

И теперь я точно знаю: если Дама достанется ему, он вполне может заставить её снять эту шмотку и остаться абсолютно голой.

Я молча перетасовываю карты и снова раскладываю их на столике. В этот раз я даю Лав право первого хода.

Она переворачивает Даму червей.

А когда следом хожу я и вытягиваю Джокера, мне приходится до боли прикусить щеку, чтобы не заржать от дикого восторга.

Лав Лиакос будет командовать Аполлоном Лайвли.

Это будет эпично.

Она поворачивается к моему брату, упершись локтем в спинку дивана. Свободной рукой натягивает край футболки пониже, чтобы получше прикрыться. Аполлон следит за каждым движением с каменным выражением лица.

— У меня два вопроса.

Глаза моего брата буквально полыхают от ярости. И всё же я сомневаюсь, что дело в том, как Лав обставляет его по правилам. Скорее уж, всё дело в том, насколько близко мое тело сейчас находится к её телу.

Он обреченно выдыхает, мышцы его корпуса словно признают поражение в этом неудачном раунде и объявляют перемирие с Лав. — Что ты хочешь знать?

— Во-первых: когда ты только что ласкал себя в ванне, о ком ты думал?

Так, стоп, чего?!

— Ты наяривал прямо при ней?! — воплю я и тут же зажимаю рот ладонью. — То есть, я не то чтобы шокирован тем фактом, что ты гоняешь лысого. Подозреваю, это регулярная практика, учитывая, что ты не видел живой женщины со времен, когда финикийцы изобрели пурпур. Но… прямо перед агентом Лиакос?!

Что, блядь, вообще произошло, пока я тут торчал на кухне и строгал бутерброд как примерный друг? Куда делся мой супернавык всеведущего рассказчика, шпионящего за актерами?

Впрочем, на меня никто не обращает внимания.

Лав и Аполлон гипнотизируют друг друга взглядами так, словно хотят сначала набить друг другу морды. А затем яростно переспать.

— Хочешь знать, о ком я думал? — повторяет он своим глубоким, рокочущим басом.

— Да. О ком ты думал?

Аполлон не торопится. Запускает пятерню в длинные пряди, а затем плавно откидывается на спинку, широко разводя свои бесконечные ноги. Опускает взгляд на рубашку и размеренными, расчетливыми движениями расстегивает еще две пуговицы. Ткань расходится на затушеванной татуировками груди, обнажая часть многочисленных рисунков, въевшихся в его кожу.

— О тебе, — шепчет он.

Он из рода Лайвли, а Лайвли никогда не пасуют во время игры. Даже если вопрос загоняет в угол.

Идут до победного, всегда.

— Я думал о тебе, агент Лиакос, — чеканит он дальше.

Щеки Аполлона становятся бордовыми, хотя его глаза по-прежнему остаются непробиваемой, загадочной броней.

— Офигеть, — медленно, по слогам выдавливаю я.

Лав замерла, как статуя. — О мне? И что…

Аполлон поднимает один лишь палец — длинный и изящный. Указательный палец, на котором красуется серебряный перстень.

— Ты сказала — два вопроса. Хочешь потратить последний на то, чтобы потешить свое эго расспросами об этом «что», или задашь тот самый настоящий вопрос, о котором думаешь с самого начала?

У меня вырывается короткий смешок. Лав же фыркает и еще сильнее дергает вниз подол футболки. Она озвучивает последний вопрос, которого я только мог ожидать, полностью застав меня врасплох:

— Чего ты боишься сильнее всего?

Всё просто. Потерять своих братьев и сестер.

— Кроме потери твоей семьи, — уточняет Лав.

Аполлон горько усмехается, чешет за ухом, выигрывая время. Несколько раз ерзает на диване, словно уселся на стальной лист, утыканный гвоздями, в отчаянных попытках найти хоть сколько-то удобную позу.

— Я боюсь, что меня никто и никогда не полюбит, — выжимает он из себя с видимым трудом. — Боюсь, что любовь для меня навсегда останется лишь чем-то, о чем поют в песнях, пишут в стихах и книгах или что я вижу в чужих глазах. Боюсь, что мне так и не суждено узнать, каковы на вкус поцелуи, подаренные по любви, или сколько тепла могут подарить объятия человека, который искренне любит каждую твою частичку. Я боюсь, что любовь меня до смерти пугается. Боюсь, что Эрос всю свою жизнь швыряет стрелы направо и налево, влюбляя миллиарды людей по всему миру… а когда очередь дойдет до меня, у него останется всего одна. Боюсь, что мне придется учиться любить себя самого, потому что там, снаружи, просто нет никого, кто готов сделать это за меня. Вот чего я боюсь, Любовь моя.

Я не замечаю, что плачу, пока не чувствую солоноватый вкус собственных слез на кончике языка.

Лав сидит с закрытыми глазами, словно впитывает слова Аполлона, навсегда запечатлевая их у себя внутри.

— Брат… — начинаю я.

Аполлон вскидывает руку, заставляя меня заткнуться. Он молчит, но я без слов понимаю его немую просьбу. Пожалуйста, не комментируй, умоляю, не говори ничего. Вот что он транслирует, не произнося ни единого звука. И я уважаю это.

Я снова перемешиваю карты.