Эти чудовищные боги - Ходж Розамунд

Но я знаю, что это просто фантазии, которыми я тешу себя по мере моего движения от шипа к шипу. Терновнику будет все равно, даже если он меня убьет. Если эта темная колючая лоза внезапно обовьется вокруг моих ног и рук, а шипы разрастутся, чтобы надеть меня на себя, как животное на вертел, это произойдет так же спокойно и неизбежно, как проливаются зимние дожди.

Я вспоминаю рассказ матушки Уны о девочке, которая умирала в этих колючках. Думаю о людях, которые пытались войти в эти дебри и не вернулись. Большинство из них, как и я, были наделены королевским даром, но это их не спасло.

Неужели ты так сильно от них отличаешься? Думаешь, ты лучше их?

Нет, но если сейчас я поверну назад, то умру.

Медленно и очень осторожно я делаю еще один шаг вперед, и лианы внезапно разматываются, обнажая спрятанный в них скелет. С него будто соскоблены все следы кожи, волос и одежды. Он абсолютно белый и все же каким-то образом выглядит почти живым. Наверное, потому что не висит себе мирно, как реликвия в церкви. Его костлявые руки все еще цепляются за шипы, будто он пытается вырваться из их хватки, череп скелета запрокинут назад, а челюсть раскрыта в немом крике.

Я ничего не могу с собой поделать и вздрагиваю от ужасающего зрелища, а затем мгновенно вспоминаю, что возвращение назад попросту меня убьет. Поэтому я пытаюсь проскочить вперед, не касаясь скелета, но спотыкаюсь и, пытаясь ухватиться за что-нибудь, роняю лампу.

Она даже не успевает удариться о землю. Терновник ловит ее первым. Я хватаюсь за лампу, но слишком поздно. Лианы обвились вокруг ее ручки, и у меня не получается вырвать лампу из их хватки, а попытка выдернуть ее заканчивается тем, что шипы впиваются мне в кожу, и я со вздохом опускаю руку. Лампа не погасла, но ее пламя танцует вне пределов моей досягаемости, будто смеясь над моими усилиями. Я все еще вижу скелет, висящий прямо передо мной, но теперь он сдвинулся. Или, скорее, терновник сдвинул его, разобрав на кости, чтобы создать подобие созвездия, и оно теперь обрамляет выход, словно арка, через которую я должна пройти.

Внезапно на меня обрушивается ужас, и в течение бесконечного и тошнотворного мгновения все, что я могу, – стоять как вкопанная. Вот что сделает со мной терновник, если я совершу хоть малейшую ошибку. Если мои недостатки, как всегда, возьмут вверх, шиповник разорвет меня на части.

Мне хочется кричать. Хочется развернуться и бежать, ногтями вырывая себе путь из этого кошмара, но это приведет меня лишь к смерти.

Мрачное и холодное отчаяние накрывает меня, затягивая в свои глубины, и я понимаю, что отступить уже не могу. Если я поверну назад, шипы разорвут меня на части. Поэтому, если я хочу жить, мне придется лицом к лицу столкнуться с темнотой и пробираться вперед через лабиринт из костей. Но мне не хватает храбрости. Я просто не такая.

«О, Нин-Анна!» – мысленно обращаюсь я к своей богине, но не могу сдвинуться с места даже с молитвой.

Не знаю, как долго я стою на одном месте, борясь со своим прерывистым дыханием и всхлипами, но наконец в мою голову приходят мысли, звучащие как строгий голос матушки Уны:

– Ты когда-нибудь по-настоящему любила богов? Ты когда-нибудь любила свою семью?

Я столько раз клялась, что отомщу за их смерть, убив Рувена. Столько раз клялась, что больше никто никогда не умрет так, как мои мама, папа и Колон. А единственный способ добиться этого – идти вперед.

Я заставляю себя сделать несколько медленных глубоких вдохов, один за другим, и, игнорируя страх, бурлящий в моем животе, наклоняюсь, чтобы снять туфли, а затем чулки. Если я собираюсь идти вперед без лампы, мне нужно будет чувствовать, что я не схожу с пути. Мозаика под моими босыми ногами безжалостно холодна. Дрожа, я загибаю пальцы ног, а затем расправляю плечи и закрываю глаза.

– О, светлая владычица рассвета, помоги мне, – тихо молюсь я Нин-Анне. – Направь меня, дай мужества, выведи из этого места. Помоги мне, помоги, помоги!

По-прежнему с закрытыми глазами, я делаю шаг вперед, вытянув руки перед собой, и осторожно скольжу босой ногой по мозаичной дорожке. Первый шаг кажется почти невозможным, но следующий дается уже легче, а на третьем нащупываю пальцами рук гладкий изгиб кости и тут же отдергиваю руку. В тот же момент впереди раздается грохот, и даже с закрытыми глазами я точно знаю, что произошло. Ветвь терновника, на которой висел скелет, растворилась в воздухе, и кости упали на землю.

Тихий стон ужаса вырывается из моего горла, и несколько мгновений я не шевелюсь. Заикаясь, продолжаю шептать отчаянную молитву:

– О владычица золотых рук и исцеления! О владычица золотых рук и исцеления…

В конце концов ужас, сжимающий мой желудок, начинает таять, и я осторожно продвигаю ногу вперед. Кости тихонько постукивают о мозаику, когда я сдвигаю их с дороги пальцами ног. Это же всего лишь кости. Чистые и прохладные на ощупь.

Я помогала монахиням переодевать тела людей, умерших в монастырской больнице. А к язвам, сыпи, опухолям и зловонной плоти бедняги, умершего от гангрены после того, как он отказался позволить монахиням ампутировать его ногу, прикасаться было гораздо страшнее. И все же я могла это вынести. Монахини Нин-Анны поклялись исцелять больных и заботиться о телах тех, кого им исцелить не удалось. Я же была рождена для того, чтобы спасти королевскую семью, и, возможно, это означает, что у меня есть долг перед всеми, кто пытался сделать это раньше и потерпел неудачу. Поэтому, шепча молитву за упокой души безымянных костей, я продвигаюсь глубже в заросли терновника, хотя новоприобретенная решимость не облегчает мой путь.

Когда заросли терновника наконец расступаются, и мои глаза после темноты ослепляет бледный лунный свет, мне удается сделать один шаг вперед, после чего я падаю на колени.

Какое-то время все, что я могу делать, – это хватать ртом воздух. Ребра сжимаются под корсетом, который обычно не доставляет мне дискомфорта. Я не могу поверить, что все кончено. Не могу поверить, что я выжила. Мое тело все еще дрожит при воспоминании о шепоте терновника, а кожа чешется и щиплет в тех местах, где он царапал меня.

Но я жива.

Я приподнимаюсь и смотрю, до чего смогла добраться. В старых легендах его называли Дворцом десяти тысяч арок, и, глядя на него сейчас, я думаю, что это точное название. Прямо передо мной возвышается дворец, состоящий из арок, нагроможденных одна на другую. Одни из них глухие и вписаны в ровную стену, другие обрамляют двери или окна, а третьи образуют открытые проемы на балконах.

Я стою прямо перед главным входом во дворец. Когда-то давным-давно, в один летний день, через эти огромные позолоченные двери прошел Рувен. Они все еще приоткрыты.

На левой двери вырезано изображение высокого величественного мужчины без лица, только большое кольцо вместо головы. Томбриэл – бог звездного света и мудрости. На правой двери изображена властная дама с изогнутыми рогами на голове и костяной пластиной, закрывающей лицо. Джуни-Акха – богиня победы и дневного света. Они слепо смотрят на меня сверху вниз. Безмолвные, как и остальные боги. Такими они оставались на протяжении пятисот лет.

Молчать им осталось недолго.

Я вскакиваю на ноги и поднимаюсь по лестнице во дворец.

4

Солнечный свет, льющийся через высокие узкие окна коридора и, словно масло, скользящий по полу, слепит мои глаза. Это так неожиданно, что я не сразу понимаю, почему щурюсь, а мои глаза слезятся.

В изумлении я выхожу на один из залитых солнцем участков мрамора. Он кажется почти горячим, как будто пролежал на солнце несколько часов. Сначала я не могу понять, как возможно, что за пределами дворца царит весенняя полночь, а внутри в разгаре летний полдень, но потом вспоминаю о летнем дне пятьсот лет назад. Рувен захватил своим заклинанием не только двор, но и время. Своим колдовством он поймал тот час летнего дня, словно муху на мед. Воздух, которым я сейчас дышу, пятьсот лет назад занес в эту комнату летний бриз, поэтому он пахнет так сладко и в нем нет примеси мусорной вони и фабричного дыма, которыми сегодня пропитан весь Аназир.