Прятки с Драконом (СИ) - Рофи Рина

— Диана, нет... — прошептал я, чувствуя, как что-то сжимается у меня в груди. — Не надо...

— Спасибо! — выдохнула она, и её голос дрожал, но в нём не было надлома. Только чистая, безудержная благодарность.

— За что? — спросил я, потерянно, не понимая.

— За всё, — она посмотрела на меня сквозь слёзы, и в её глазах сияла вся вселенная. — За терпение. За всё это... — она сделала широкий жест рукой, охватывая комнату, дом, наши жизни. — Я не знала. Не понимала глубины. Но теперь... теперь я вижу.

Эти слова, тихие и искренние, сломали последние преграды внутри меня. Я не сдержался. Я потянул её к себе, обвивая руками её хрупкие плечи, и прижал к груди. И она... она не просто позволила. Она вжалась в меня с такой силой, с такой полной, безоговорочной самоотдачей, что я замер. Её руки обхватили мою спину, её лицо уткнулось в мою грудь, а её слёзы текли по моей коже, горячие и очищающие. Она не просто приняла мое объятие. Она искала в нём убежище, опору, дом и в этот миг я понял — мы дома. Не в этих стенах из камня и дерева. А здесь, в этом объятии. Потому что дом — это не место. Это там, где тебя любят и понимают всей глубиной твоей, подчас невыносимой, сущности.

И я держал её, свою половинку, свою судьбу, свою Диану, и знал, что бы ни случилось, мы справимся. Потому что теперь мы — вместе.

— Диана? — её имя сорвалось с моих губ шёпотом, в котором застыл вопрос. Вопрос, который я не мог выговорить. Я смотрел на её губы, так близко, и хотел... Боги, как я хотел...

Но страх, старый, выедающий, снова поднял голову. Я боялся, что она оттолкнёт. Что этот хрупкий мир, что мы только что построили, рассыплется от одного неверного движения. Она почувствовала моё смятение. Через нашу связь, столь ясную сейчас, просочилась дрожь моей неуверенности. Она медленно подняла на меня глаза. В них не было страха. Не было отторжения. Лишь та же тихая, всепонимающая нежность, что была в её слезах.

И она... просто кивнула и этого было достаточно.

Я наклонился, стирая последние сантиметры между нами, и мои губы наконец коснулись её. Это был не яростный поцелуй, как раньше. Это было обещание. Обещание беречь, любить и больше никогда не давать ей усомниться в том, что она — самое драгоценное, что у меня есть.

Её руки обвили мою шею, и... Боги.

Я так явно чувствовал её любовь. Не просто принятие, не благодарность. Всепоглощающую, огненную, безоговорочную любовь, что выплеснулась из самой глубины её души и накрыла меня с головой. И я отдавал её тоже. Всю свою, накопленную за века тишины, всю свою ярость, превращённую в преданность, всю свою нежность, что прежде не знала выхода. Я не мог больше стоять. Я подхватил её на руки, и она доверчиво прижалась ко мне, не разрывая поцелуя. Я понёс её в нашу спальню и каждый шаг был торжественным, каждое прикосновение — клятвой.

Теперь я чувствовал её как никогда. Каждую трепетную ноту её души, каждый вздох облегчения, каждую тень былой боли, что наконец растворялась в этом свете. И я слышал. Не ушами. Душой. Этот крик. Немой, но оглушительный. Он исходил от неё и врезался в самое моё нутро.

ДА.

Она не просто разрешила. Она так же, как и я, кричала через нашу связь. Кричала «да», чтобы стереть все последние сомнения, все страхи, все воспоминания о прошлых ранах. Это был её выбор. Её воля. Её любовь, данная мне так же свободно и полно, как я отдавал свою ей.

И когда я опустил её на покрывало нашей кровати, глядя в её сияющие, полные доверия глаза, я понял — мы наконец-то дома. Не в стенах. А в сердцах друг друга. И это было единственное место, которое когда-либо имело значение.

— Сама, — сказал я, и голос мой прозвучал низко и хрипло от нахлынувших чувств.

Я взял её руку — ту самую, что так доверчиво лежала в моей, — и мягко направил её к пуговицам своей простой льняной рубашки. Она затрепетала. Лёгкая дрожь пробежала по её пальцам, но она не отняла руку. Напротив, её пальцы начали движение, неуверенно, но настойчиво расстегивая первую пуговицу. На меня обрушилась волна. Через нашу связь хлынуло её смущение, смешанное с оглушительным, пьянящим желанием. Это было так же интенсивно, как и её любовь, и от этого у меня перехватило дыхание.

Пока её дрожащие пальцы медленно расстегивали мою рубашку, обнажая кожу, мои собственные руки нашли пуговицы на её сарафане. Пуговица за пуговицей. Каждый тихий щелчок был похож на отсчёт до чего-то нового, невероятного. Это был не просто раздевание. Это был ритуал. Медленное, взаимное обнажение не только тел, но и душ. С каждым расстёгнутым замочком мы снимали слой прошлых обид, страхов и недопонимания. И под ними оставалась только чистая, обжигающая правда нашего чувства.

Моя рубашка упала на пол первой, бесшумной тканью. Следом, скользнув по её коже, упал её сарафан. Она стояла передо мной в одном лишь нижнем белье, и свет заката, пробивавшийся в окно, окутывал её силуэт золотистым сиянием. Я стянул с себя штаны, не отводя от неё взгляда ни на секунду. Я чувствовал её смущение — горячее, щемящее, заставляющее её кожу покрываться румянцем, но сквозь него, сильнее и ярче, бился ровный, мощный поток любви и это было важнее всего.

Мои руки поднялись и нашли маленькую, изящную застёжку её лифчика. Один лёгкий, точный щелчок — и он расстегнулся. Я всё так же смотрел ей в глаза, в эти бездонные глубины, где читалось доверие, желание и полное принятие.

Желание в воздухе стало тягучим, как мёд, густым и сладким. Лифчик мягко соскользнул с её плеч и упал на пол.

Затем я медленно опустился на одно колено перед ней. Мои пальцы зацепились за тонкие кружевные бока её трусиков. Я медленно, почти ритуально, стал стягивать их вниз. Она ахнула — коротко, сдавленно, но не отпрянула. Её пальцы впились в мои плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы обрести опору. Её доверие в этот миг было полным, безоговорочным. И в этом была величайшая награда, какую я только мог получить. Я стянул с себя трусы, и последний барьер между нами исчез. Воздух звенел от натянутой тишины, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием.

Затем я уложил её на кровать. Нанашукровать.

Это было не грубое движение, не порыв страсти. Это было бережное, почти благоговейное действо. Её тело мягко утонуло в прохладном шёлке покрывала, а её распущенные золотые волосы разметались по подушке, как сияющий ореол.

Я смотрел на неё, и всё во мне замирало. Она была совершенна. И она была здесь. Со мной. Доверяющая, любящая, отдавшаяся мне всей душой и телом. Я чувствовал её — её трепетное ожидание, её смущение, смешанное с пьянящим желанием, и ту самую, всепоглощающую любовь, что связывала нас воедино и моё собственное желание было не просто физическим. Оно было потребностью соединиться с ней на всех уровнях, стереть последние границы, стать одним целым.

Опускаясь над ней, я видел лишь её глаза, полные доверия, и чувствовал, как наша связь поёт в унисон, готовая к этому финальному, самому главному слиянию.

Она сама развела свои ноги. Нежно, без стыда, с тем же доверчивым движением, с которым вложила руку в мою. Этот жест был красноречивее любых клятв.

— Андор, — её голос прозвучал тихо, но с абсолютной ясностью, — я... я принимаю тебя.

Эти слова ударили в самую глубь, сильнее любого прикосновения. «Принимаю». Не «хочу». Не «позволяю».Принимаю. Со всей силой, яростью, прошлым, любовью. Всё.

Я вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть к каждому миллиметру, чувствуя, как её тело раскрывается для меня, принимая. И в её глазах не было ни тени страха, лишь чистая, сияющая любовь и тихое, торжествующее «да», что эхом отзывалось в нашей связи.

Это был другой секс.

Я ничего подобного не ощущал ранее. Ни с кем. Никогда. Это было не просто физическое соединение, не яростное утверждение власти или снятие напряжения.

Это было... всепоглощающее слияние.

Слияние душ, сердец, самой нашей сути. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон был общим. Я чувствовал её наслаждение как своё собственное, её экстаз отзывался огненными волнами во мне. Когда она была на грани, это поднимало и меня. Когда я погружался в неё глубже, её тело отвечало таким полным, таким доверчивым принятием, что у меня перехватывало дыхание. Я кончил в неё уже в третий раз, но моё тело, моя душа, казалось, не знали насыщения. Член всё стоял, требовал больше, глубже, полнее. А она... она всё принимала. С той же невероятной, неиссякаемой нежностью и страстью. Её тело не уставало, а её душа, казалось, только сильнее раскрывалась с каждым новым слиянием.