Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

— Меня? — Лукан звучит искренне удивлённым.

— Я не знаю, во что верить, когда дело касается тебя, — признаюсь я. Дыхание становится прерывистым, грудь едва вздымается. Кажется, кожа и ткань, стягивающие грудь, стали ещё теснее. Настолько, что всё, чего я хочу — это освобождение. Сердце трепещет, но впервые это приятно. Будоражаще. Я окончательно потерялась и не хочу, чтобы меня находили.

— А во что ты хочешь верить? — шепчет он.

— Что, несмотря ни на что, ты не причинишь мне боли. Что с тобой — безопасно. — Если бы он предал меня… причинил боль сейчас, когда он стал первым человеком, рядом с которым я осмелилась почувствовать такое? Это было бы невыносимо.

Он хмурится, в его глазах промелькнула тень. — Я не могу обещать, что не причиню тебе боли, Изола. — От этих слов по спине пробегает холодок. — Потому что знаю: я уже её причинял. Я знаю, кто я такой, и я тот, кто неизбежно ранит тебя снова. — Его глаза по-прежнему прикованы к моим. — Но я могу дать тебе другой обет: я никогда не устану пытаться стать достойным твоего прощения. Даже если на это уйдёт сто лет. Даже если ты потребуешь, чтобы я стал твоим оружием и превратил города в пепел и руины во имя твоё. Даже если это убьёт меня. Если бы ты потребовала моего уничтожения, я бы сам протянул тебе клинок и молил о Милосердии.

У меня перехватывает дыхание. Я ошеломлена. Поймана его глазами, словами и жаром, который вечно исходит от него и держит меня в плену.

Мы оба стоим на краю пропасти, за которой нет возврата. Кто сорвётся первым? Этот вопрос завис в воздухе. Кто сдастся? Кто слабее? Или, может, дело не в этом; может, вопрос в том, кто сильнее? Храбрей?

Он наклоняется вперёд. Я не отстраняюсь. Веки тяжелеют, когда его ладонь скользит вверх по челюсти, обхватывая мою щеку. Подушечки его пальцев притягивают меня ближе.

Всё внутри меня воюет. Где мы. Кто мы. Его предостережения. То, как много я о нём до сих пор не знаю. Тот факт, что всё это, скорее всего, лишь отчаяние — желание, чтобы меня коснулись, хоть раз в жизни. Желание почувствовать себя живой, из плоти и крови, после многих лет поклонения толпы на расстоянии. Отчаяние — почувствовать хоть что-то среди всей этой смерти и страха.

Даже если я могу логически обосновать каждое своё желание так, чтобы оттолкнуть его, я понимаю, что мне плевать. Я хочу его. Я хочу этого.

Хочу почувствовать его губы на своих. Чтобы он притянул меня к себе так грубо или так нежно, как ему вздумается. Большую часть жизни мне приходилось играть роль сильной и всё контролирующей особы. Хоть раз в жизни я хочу узнать, каково это — сдаться.

— Изола. — Моё имя — не более чем выдох. Моё собственное дыхание сбивается: он так близко, что я чувствую его тепло на своих щеках.

Мои глаза почти закрыты. — Скажи ещё раз.

— Изола. — Его хватка напрягается, будто он тоже не может решить, хочет ли он быть нежным или растерзать меня на куски.

Без предупреждения… Лукан отпускает меня. Я покачиваюсь.

Он отворачивается, даже не глядя на меня. Я остаюсь стоять в гаснущих лучах солнца с бессильно повисшими, тяжелыми руками. Сдавливающее чувство в груди исчезает, дыхание становится слишком частым, мешая говорить.

— Что…

— Я не могу, — перебивает он. — Не с тобой.

— Не со мной? — Его слова бьют наотмашь, тело ноет так, будто викарий снова пытался вытянуть из меня Эфир. Голос звучит хрипло и слабо. — Что это значит?

Он стоит ко мне спиной, я не вижу его лица, но плечи его напряжены, а кулаки сжаты. — Я не могу, — повторяет он, будто это какой-то ответ. Будто это единственное объяснение, которое мне нужно. — Спокойной ночи, Изола.

Прежде чем я успеваю вставить хоть слово, он широким шагом уходит в боковую комнату, оставляя мне мастерскую, и закрывает за собой дверь. Мне кажется, будь там замок, я бы услышала, как он щёлкнул.

И я просто стою здесь…

Не со мной. Значит, он хотел бы этого с кем угодно другим, от кого угодно другого. Насколько же я неприкасаема, нежеланна, если не стою даже поцелуя, когда в любую секунду каждый из нас может погибнуть?

Я сжимаю и разжимаю пальцы, затем растираю яростно ноющий шрам в центре груди. Я шагаю к его двери, едва не распахивая её, едва не требуя, чтобы он просто поцеловал меня один раз и покончил с этим.

Я была готова отдать тебе свой первый поцелуй! — хочется закричать мне.

Вместо этого я стремительно ухожу, испытывая отвращение к собственному отчаянию из-за мужчины, который ясно дал понять, что он чувствует.

Вернувшись к окну, я смотрю на гаснущий свет, но не нахожу в нём утешения. Ничто не успокоит меня. Не здесь и не сейчас.

Не в силах больше выносить атмосферу этой комнаты, я направляюсь к выходу. С глубоким вдохом и волной напускной решимости я толкаю дверь, вверяя себя ночным коридорам монастыря — потому что ничто там, снаружи, не сможет ранить меня вполовину так сильно, как то, что произошло здесь.

Глава 51

Этой ночью монастырь ощущается иначе. Или, может, это я изменилась.

Я не иду. Я выступаю как хищник. Я бесстрашно шагаю по тёмным переходам и залам, почти призывая инквизиторов или кого-то ещё бросить мне вызов; я желаю, чтобы кто-нибудь это сделал. Просто чтобы дать выход всему этому разочарованию. И всё же никто не клюёт.

От этого я становлюсь ещё более дёрганой.

Я замираю посреди библиотеки и едва подавляю стон ярости. Я знаю, что в учебных залах на втором этаже обосновались другие суппликанты. Уверена, прямо сейчас за мной наблюдают, но никто не решается на контакт.

Инквизитор следит за мной из-под арки, ведущей в центральный атриум, но не шевелится. Убеждена: это начало какой-то новой игры, которая будет разыгрываться в ближайшие дни перед финальным испытанием.

Игры, от которой я уже устала.

Я бросаю на мужчину яростный взгляд и отворачиваюсь. Бросать вызов инквизитору? Я соображаю не в ту сторону. Соберись, Изола. Речь идёт о выживании, а не об обидах. Я кладу руку на грудину — не чтобы унять зуд, а чтобы утихомирить боль, глубоко засевшую в груди.

Мне следует вернуться в безопасность нашего убежища.

— Пс-с-ст.

Звук доносится с мезонина библиотеки. Циндель стоит, положив руки на перила. Разумеется, из всех, на кого я могла наткнуться, это именно она. А ведь я как раз искала того, кто бросит мне вызов. Наши взгляды встречаются. Она манит меня к себе изгибом пальца.

Несмотря на дурные предчувствия, моё любопытство слишком велико — или инстинкт самосохранения всё ещё слишком слаб, — чтобы отклонить приглашение, и я поднимаюсь наверх. Когда я дохожу, она почти не меняет позы. Только когда я приближаюсь вплотную, она отлипает от перил и прислоняется к ним бедром. В тенях за её спиной, между полок, я различаю ещё две фигуры; ближе я не подхожу.

— Вышла прогуляться? — спрашивает она так, будто это совершенно нормальный разговор.

Я пожимаю плечами. — Вроде того.

— Это удачно. Я как раз собиралась с тобой поговорить.

— Да неужели? — Мой тон сух и безразличен. Я скрещиваю руки и постукиваю носком сапога, поторапливая её высказать то, что она хочет.

— Я хотела извиниться за то, как вела себя после Источника. — Она сильнее вцепляется в перила, словно беря себя в руки. Я замечаю, как её тело едва заметно отклоняется назад — подальше от самой идеи извиняться передо мной. Это лишь вспышка мелких движений, но я не упускаю ни одного. — Я была не в себе.

Укол сочувствия заставляет мои мышцы слегка расслабиться. — Всё в порядке. Я понимаю. Считай, извинения приняты. — Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

Но она останавливает меня, отталкиваясь от перил. — Ты мне не веришь.

Я настороженно смотрю на неё, но молчу.

Циндель улыбается. Улыбка горькая, как уксус. — У меня есть кое-что для тебя, жест доброй воли.

— Продолжай. — Каждая клеточка моего тела начеку. Но горе может менять людей. Особенно горе столь глубокое, как потеря родителя.