Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер

Он трясет укушенной рукой и бормочет: — Дикий зверь. — Затем он переводит на меня свой свирепый взгляд.

Я замираю и делаю глубокий вдох. Даже когда я сердито смотрю на него в ответ, меня поражает — к моему раздражению, уже не в первый раз — суровая красота его лица. Он красив, но не миловиден. «Красивый» — это слово для мужчин, достойных уважения, а в Принце нет ничего достойного.

Он — чистое, прекрасное бедствие. Принц Красивой Катастрофы.

— Так-то лучше, — мурлычет он. — А теперь веди себя прилично, если хочешь жить.

— Ты — Охотник, — говорю я. В моем голосе нет страха — только чистая злость.

Он наклоняет голову.

— Некоторые называют меня так, но не я придумал это имя. Это дело рук моей матери. Она распускает слухи о своем «убийце», чтобы внушать страх.

— «Ее убийца», — повторяю я, и сердце колотится о ребра. — Ты принц. Разве ты не слишком важен, чтобы быть палачом?

Его выражение становится горьким.

— Я не убиваю людей. Я убиваю мейг.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки.

— Если ты собираешься меня убить, пожалуйста, поторопись. Я предпочла бы это, чем продолжать с тобой этот разговор, — говорю я, стараясь звучать храбро, хотя чувствую совсем иное. Ножа, убившего стражника, не видно. Сколько еще оружия он прячет под своим школьным пиджаком? Он выглядит совершенно невозмутимым после того, как перерезал горло капитану — ни пятнышка крови. Моя же юбка забрызгана кровью, и я чувствую, как она хлюпает в ботинке.

Его веки опускаются совсем чуть-чуть.

— Если бы я хотел убить тебя, я бы сделал это быстро, чисто и сразу, как только ты вошла в дверь.

— «Чисто», как способ, которым ты убил стражника?

— Он не заслуживал чистой смерти. К тому же, это ты устроила из него такую бойню. Никогда не видел, чтобы кого-то так покалечили ногой.

Тошнота подкатывает к горлу. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на тело на полу.

— Тебе явно приказали убить меня, — говорю я. — Я все слышала. Так почему нет? Ты знаешь, кто я, и ненавидишь меня уже достаточно долго. Не говори мне, что у тебя вдруг проснулась совесть.

Его грудь вздымается, и он медленно выдыхает носом. Что-то вспыхивает в его серебряных глазах, и я обнаруживаю, что мой взгляд заперт на его глазах, не в силах отвернуться.

— Ты бы это заслужила, — выплевывает он. Его голос резок и холоден.

Тени снова давят на кончики моих пальцев, умоляя вырваться. — Почему?

— Ты — мейга. — Он говорит это так просто. Для него это достаточное объяснение. Я — мейга. Следовательно, я заслуживаю смерти.

— Что я тебе сделала?

— Ты не можешь говорить серьезно. — То, как блестят его глаза, заставляет мою кожу похолодеть. — С того самого момента, как мы встретились, ты не оставляла меня в покое. Я королевской крови, принц, и все — абсолютно все — понимают, как это работает, кроме тебя. Все они боятся меня. Все они уважают меня. Но не ты. Ты никогда.

Он делает шаг вперед, так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице.

— Синклер, каждый день моей жизни ты была как… как недуг, моя личная зараза.

Я невесело смеюсь.

— Если я зараза, то ты — паразит. — Я склоняю голову и жестоко улыбаюсь. — Тот, от которого я никак не могу избавиться.

— Ты — источник всех моих страданий. Ты входишь в комнату, и мне хочется ненавидеть сам воздух, которым я дышу.

— Я предпочту задохнуться, чем дышать твоим воздухом.

— И это было до того, как я узнал о твоем маленьком секрете, грязная, вероломная ведьма.

Я поднимаю руку, чтобы ударить его снова, как делала сегодня в Общем зале, но рука в перчатке выбрасывается вперед, как гадюка, перехватывая мое запястье. Кровь отливает от моего лица, когда на его идеальных губах расцветает медленная, зловещая улыбка.

— Может, мне стоит позволить тебе это сделать, — мурлычет он. — Чтобы я мог показать тебе, что случается с каждым, кто посмеет ударить меня дважды.

Его большой палец медленно проводит по внутренней стороне моего запястья, и по коже бегут мурашки.

— Мне подходит, — я плюю ему в лицо. — По крайней мере, я умру с отпечатком своей руки на твоей щеке.

— Я сказал, что не собираюсь тебя убивать. — Его большой палец все так же продолжает отвлекающе двигаться по моей коже.

— И почему же?

Он улыбается.

— Потому что я хочу заключить сделку.

Я фыркаю, но держу рот на замке. Как бы мне ни претила мысль о любой сделке с Роузом, я не сомневаюсь, что он может убить меня, что ему приказали это сделать и что это, вероятно, мой единственный шанс выбраться отсюда живой.

— Я слушаю, — говорю я.

Он улыбается так, словно выиграл спор, и мне приходится прикусить язык, чтобы не сорваться на крик.

— Я убийца, — говорит он. — Очень хороший. Единственный, кому Королева доверяет расправляться с мейгами. Она винит ваш род в смерти моего отца и знает, что ты такое. Она приказала тебя казнить.

Он наконец отпускает меня, отступая назад, и потеря его хватки на запястье ощущается так, словно я нырнула в ледяную купель. Он сбрасывает пиджак Ванденберге, и мои глаза расширяются: под ним скрыты ремни, опоясывающие его тело со всех сторон, на них закреплено не меньше полудюжины клинков. Он закатывает левый рукав, обнажая бледную кожу на подтянутом предплечье. Затем он поднимает руку к свету свечей, и там, на его коже, красуется татуировка.

Это роза, под стать его имени. Но она не прекрасна, какой должна быть роза. Она темная и зловещая, полная острых линий и рваных углов. Стебель извивается, спускаясь по предплечью, и на нем, торчащие резко, словно зубы монстра, — семь шипов.

— Моя мать нанесла мне это сегодня днем, — говорит Принц. Его голос полон отвращения, но я не думаю, что в этот раз он ненавидит меня. — Она дает мне по одному каждый раз, когда приказывает казнить мейгу. Способ держать меня в узде. — Он указывает на шипы. — Семь шипов — семь дней, чтобы убить тебя. Один будет исчезать каждый день, пока дело не будет сделано.

— А если не сделаешь?

Его глаза подернуты напряжением и презрением.

— Если я не убью тебя, на седьмой день на закате моя жизнь прервется.

Мне становится дурно.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему она не убьет меня сама?

Он достает из кармана платок, вытирает руки в перчатках и приподнимает бровь, глядя на меня.

— Она Королева, дорогая. Она не пачкает руки, если может этого не делать.

Его взгляд пронзителен, словно он пытается прочесть меня.

— Я просто девушка, — говорю я. — У меня появляются тени на кончиках пальцев, когда я слишком сильно что-то чувствую. Вот и все. Ничего особенного.

Он фыркает и прислоняется к перилам, отделяющим апсиду от нефа, продолжая изучать меня.

— Если бы это было так. За то, кто ты есть, тебя могли бы просто запереть, как обычную преступницу, а не казнить. — Он оглядывает меня с ног до головы, от окровавленного ботинка до глаз, и все мое тело пылает от его пристального осмотра.

Что-то горячее разливается в животе, и я отвожу взгляд, обхватывая себя руками, словно могу защититься от того, что это было.

— Значит, ты рассказал ей, кто я. Из-за какой-то мелкой обиды.

Он качает головой.

— Я ей не говорил.

Я на мгновение забываю о злости.

— Что?

— У моей матери свои методы, когда дело доходит до прополки ее врагов. Я не имею никакого отношения к тому, что она узнала твою личность. — Он рассеянно осматривает кожу своих перчаток. — Знаешь, мне на самом деле не нравится эта работа. Она отвратительна.

Я замираю, сглатывая комок в горле.

— Значит, ты не хочешь меня убивать?

Он приподнимает брови.

— Ты предлагаешь мне это сделать?

— Нет, но ты ненавидишь меня так же сильно, как я тебя. Если она заставляла тебя делать это раньше, почему не сейчас? Зачем мы вообще ведем этот разговор?

Он картинно вздыхает и с тоской смотрит на витражное окно-розу собора.

— Полагаю, я устал убивать.