Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

— Меньше благоговения, — выдыхает Тея, — больше тебя.

И я даю ей больше. Срываю с неё остатки одежды, а она с безумной яростью дёргает за мои ремни, и, когда между нами не остаётся ничего, замирает на один удар сердца, впитывая мой облик: серый цвет кожи, шрамы, кости — всю эту чудовищную правду, от которой галактика учила её бежать без оглядки. Тея не убегает. Она кладёт ладонь в центр моей груди, туда, где сердце пытается сломать клетку из рёбер, и тихо произносит:

— Вот оно, — так нежно, словно обнаружила то, что давно потеряла.

Я укладываю Тею на прохладный металл и изучаю — сперва руками, затем губами, медленнее, чем того требует терзающая меня жажда. Веду языком по острым очертаниям её ключиц, спускаюсь по ложбинке между грудей и ощущаю, как сбивается её дыхание, когда беру губами один затвердевший сосок и втягиваю его — достаточно сильно, чтобы она ахнула. Её руки запутываются в моих волосах, тянут их, и я слегка касаюсь зубами чувствительной вершинки, после чего перехожу к другой и уделяю ей столько же внимания, пока Тея извивается подо мной.

— Боже, — шепчет она, — Сарен…

Я не останавливаюсь. Двигаюсь ниже по её телу, покрывая поцелуями впадину живота, выступающие тазовые кости, мягкую кожу внутренней стороны бёдер. Алтея уже дрожит, уже готова для меня, и, когда я наконец прикасаюсь к ней губами, она вскрикивает — надломленный звук, который я жадно поглощаю. Она на вкус как соль, как жар, как всё то, в чём я, как оказывается, отчаянно нуждался. Я ласкаю её широкими движениями языка, и, когда она пытается выгнуться, прижимаю её бёдра к себе и по-настоящему овладеваю ею, найдя чувствительную точку и кружась вокруг неё, пока она не превращается в дрожащий комок под моими руками.

— Сарен, я не могу… — Она сжимает мои волосы так сильно, что мне становится больно. — Пожалуйста…

Я ввожу в неё два пальца, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг них, и не перестаю работать языком. Тея достигает пика у меня во рту, выкрикивая моё имя; её тело выгибается дугой, отрываясь от подоконника, и я впитываю каждую её дрожь, пока она не обмякает, тяжело втягивая воздух.

Мне стоило бы остановиться, дать ей прийти в себя, но связь во мне ревёт, словно пожар, которому нет дела до отдыха. И когда Алтея тянется ко мне, притягивает к себе и направляет меня, я не нахожу в себе сил отказать ни ей, ни самому себе.

— Сейчас, — просит она прерывисто. — Полностью. Только посмей быть со мной нежным.

Я медленно вхожу в неё, вглядываясь в её лицо, чтобы уловить ту грань, где желание сменяется невыносимостью, готовый остановиться, но она лишь сцепляет ноги у меня на пояснице и одним плавным движением принимает меня полностью, вырывая из моей груди звук, который я никогда ни для кого не издавал. Тея такая тесная, такая горячая, что мне приходится на мгновение замереть, иначе я потеряю контроль окончательно. Её глаза распахиваются, находят мои, на лице появляется эта невыносимая, бесстрашная улыбка.

— Лучше, чем ты себе представлял? — спрашивает она, задыхаясь, но явно торжествуя.

— Замолчи, — рычу я и начинаю двигаться.

Я сдерживаю свою силу, как и всё остальное, но Алтея не позволяет мне этого. Она отвечает, подталкивает меня, требует глубины и напора, пока вся осторожность не сгорает, оставляя только ритм, её имя на моих губах и моё — на её, подоконник, раскачивающийся под нами, и мёртвые звёзды, проплывающие за стеклом. Тея ощущается невероятно, сжимая и увлекая меня за собой, и, когда я немного меняю угол, она кричит — кричит по-настоящему, — и я понимаю, что нашёл ту самую точку, от которой перед её глазами вспыхивают звёзды.

— Там, — выдыхает она, — прямо там, не останавливайся…

Я даже не думаю останавливаться. Проникаю в неё глубоко и настойчиво, наблюдая, как от наслаждения меняются черты её лица. Тея так прекрасна в этот миг — открытая, уязвимая, сбросившая всю свою тщательно возведённую броню. Я хочу навсегда запечатлеть этот образ в памяти. Мой большой палец нащупывает её клитор, движется по кругу в такт моим толчкам, и я чувствую, как она вновь начинает приближаться к пику.

— Кончай для меня, — приказываю я, мой голос звучит хрипло и низко. — Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься вокруг меня.

Тея подчиняется; её крик эхом отражается от стен обсерватории, а спазмы уничтожают последние крохи моего самообладания. Я следую за ней, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, пока связь бушует в каждой моей нервной клетке, и изливаюсь в неё со стоном, переходящим в рык. На короткое, почти невесомое мгновение я перестаю умирать, мой клан перестаёт умирать, и вся Вселенная сужается до размеров женщины, дрожащей в моих объятиях.

После нас настигает холод, и я прижимаю Тею к груди, укрывая брошенной курткой её обнажённое плечо. Её дыхание постепенно выравнивается. Моё подстраивается к нему само, без усилий. Насечки, вырезанные мной в память о погибших, отражают свет звёзд и впервые не тяготят меня, как бесконечный долг, который невозможно погасить.

— Ты всё ещё здесь, — шепчу я, удостоверившись, что она спит, и лишь теперь позволяю себе испугаться того, насколько много для меня это значит.

— М-м, — доносится в ответ. Она вовсе не спит. — Привыкай.

Я засыпаю. Прошлое не посылает ко мне своих призраков, чтобы снова увлечь меня в самые худшие годы моей жизни. Это первая такая ночь за столько лет, и лишь утром я пойму, что даром стала вовсе не страсть Алтеи, а тишина, которую она оставила внутри меня.

Глава 13

Алтея

По корабельному времени утро наступает, когда свет начинает бледнеть, а я просыпаюсь в тепле, которого чувствовать не должна.

Сарен ещё спит (насколько мне известно, такое происходит с ним крайне редко), и во сне он кажется совсем другим существом: костяные выступы, которые в его бодрствующем состоянии смотрятся угрожающе, теперь воспринимаются как изящные черты лица, суровый рот расслаблен, а огромная ладонь — та самая, что всю ночь обнимала меня, — покоится поверх покрывала. Я не двигаюсь и разглядываю его, пока могу; так разглядывают то, что не останется неподвижным, если почувствует, что ты на него смотришь.

Когда я наконец покидаю каюту, в коридоре меня встречает Кэйлис, слонявшийся там с той подчёркнутой невинностью, какая бывает у человека, ожидающего уже довольно долго.

— Даже не начинай, — предупреждаю я его.

— Я и не собирался говорить об этом, — сияет улыбкой он, шагая рядом. — Просто хотел кое-что тебе показать, и сейчас, похоже, самое подходящее время — куда лучше, чем вчера.

Кэйлис ведёт меня вниз, глубже, чем я когда-либо спускалась, к запечатанному отсеку, который никогда не открывают. Он вводит код, внутри вспыхивает свет, и я застываю на месте.

Там фрески. От самого пола до потолка, не тронутые тем слоем грязи и мусора, что покрывает коркой остальную часть корабля; даже спустя столетия во мраке краски всё ещё не потеряли цвет. Существа, похожие на Сарена, но не искалеченные — выше, утончённее, с изящными рогами, которым они придали форму ради красоты, а не в знак траура. Они танцуют, строят, держат в руках инструменты, названий которых я не знаю. Целая цивилизация, запечатлённая теми, кто её любил, скрытая за запертой дверью на корабле мародёров.

— Вот кем мы были, — тихим голосом делится со мной Кэйлис. — Старейшины держат это место закрытым. Говорят, что от созерцания прошлого настоящее ранит ещё сильнее. Но я иногда прихожу сюда, — признаётся он, шаркая ботинком по полу. — Мне нравится знать, что когда-то мы были прекрасны. Даже если никто из ныне живущих уже не помнит, какими именно.

— Тебе стоит открыть этот отсек, — с восторгом произношу я. — Не целиком, но… Ваша каждую смену прикладывает руку к стене, исписанной именами мертвецов. Почему бы не подарить ей стену с именами живых?

В следующие несколько дней я совершаю безрассудный и опасный поступок: начинаю задавать вопросы. Прошу Элсина научить меня одному слову на ишани, а он даёт мне три. У одного из старожилов интересуюсь, что означала песня на церемонии памяти, и он объясняет, а затем добавляет ещё одну. Экипаж начинает вспоминать о том, что было «до» — поначалу неуверенно, запинаясь, словно испытывая на прочность недавно сросшийся перелом, а потом всё смелее. Кто-то напевает одну из записей во время работы. Корабль, который с момента моего появления на борту казался затаившим дыхание, начинает звучать как обжитое место.