Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

При этих словах по его детскому лицу пробегает судорога отвращения. — Никогда больше так не говори.

— Но это правда! — Коэн вскакивает, следом за ней Хайдес и Гермес. Братья переглядываются с Посейдоном, и тот тоже встает, преграждая ей путь, чтобы она не натворила глупостей. — Ты мне все мозги вынес, чтобы я не связывалась с Лайвли, а теперь сам вызвался рулить их игрой? Серьезно?

В глазах Ньюта вспыхивает искра истинного безумия.

— Наш отец мертв, Хейвен! Он мертв, черт возьми! — выплевывает он. — И каким бы психопатом и убийцей он ни был, он был единственным, кто у нас остался. Да, долгов больше нет, круто, но что у нас осталось? Ты об этом подумала? Ни-че-го.

— И поэтому ты решил взять деньги у тех самых людей, от которых так хотел нас оградить? — давит она, стараясь говорить спокойно и рассудительно.

— Именно. А что мне еще оставалось? Я беру деньги, становлюсь лицом этой игры. Я участвую, но не как пешка, а значит, мне не грозит опасность. Я обеспечиваю себе будущее. И вдобавок немного мщу тем, кто заставил нас страдать.

Хейвен быстро качает головой. — Никто из них этого не делал. Они могли бы помочь и тебе, если бы ты только позволил…

Её брат разражается громким хохотом, в котором нет ни капли веселья. — В чем помочь, Хейвен? Ты серьезно думаешь, что это навсегда? Что будешь ходить у них в любимицах, пока смерть не разлучит вас? Как думаешь, сколько еще пройдет времени, прежде чем Хайдес найдет себе другую любопытную девчонку и сделает её своей пешкой? Ты правда веришь, что они будут защищать тебя вечно? Уверена, что на них можно положиться?

Так, эти речи начинают выбешивать даже меня. Надеюсь, Хайдес сейчас встанет и просто разукрасит ему физиономию, желательно при поддержке Афины и Аполлона. У меня сил нет, но я бы активно поболел. И кстати: куда делись Джаред и Гадюка?

— Ньют. — Теперь звучит голос Хайдеса, острый, как лезвие ножа. — Я проявляю терпение только потому, что ты, к несчастью, брат девушки, которую я люблю. Иначе я бы давно заткнул твой поганый рот. Но имей в виду: не стоит испытывать мой самоконтроль на прочность.

— Спокойнее, господа, спокойнее, прошу вас! — вмешивается Танатос, хотя с его лица не сходит широкая ухмылка.

Он наслаждается каждой секундой этой семейной грызни.

— Я полагаю, вам стоит поберечь силы для завершения испытания, а не растрачивать их на домашние скандалы, — добавляет Цирцея.

— Ребят… — бормочет Зевс, пытаясь привлечь наше внимание прежде, чем Хайдес продолжит сыпать угрозами в адрес этого паяца Ньюта. — В списке отсутствующих…

Ньют его перебивает: — Никаких спойлеров об участниках игры, попрошу.

— Ньют, хватит! — приказывает Хейвен. Такой злой я её еще никогда не видел. — Да, они поступили с тобой плохо, согласна, но они осознали свои ошибки. Неужели мы не можем поговорить как цивилизованные люди, а не устраивать эти игры? Мы во всем разберемся, умоляю тебя.

Танатос и Цирцея встают по обе стороны от Ньюта. Цирцея закатывает глаза.

— Даже если Ньют решит тебя послушать и пойдет на попятную, игры уже начались. И каждая секунда, которую вы тратите на пустую болтовню — это драгоценная секунда, которую теряет Арес, — сообщает Танатос.

— Вам лучше закрыть рты и принять это, — отрезает Цирцея.

Зевс резко накрывает мой рот ладонью, прежде чем я успеваю ей выдать. И правильно сделал. Я уже готов был её обложить.

Хайдес что-то шепчет на ухо Хейвен, и, несмотря на всю свою гордость, она колеблется. Я вижу тот самый момент, когда она сдается и перестает сопротивляться. В конце концов она кивает.

Гипнос подходит к стене и за что-то берется. Ручка? Ручка, которую я раньше не заметил. Открывается дверь в другой зал, полностью погруженный во тьму.

— Сначала Арес.

Зевс кладет руку мне на плечо: — Будь осторожен.

Я неуверенно шагаю в сторону новой комнаты. Если Хелл там, среди остальных, я должен поторапливаться. Она снова оказалась втянута в наше безумие. Она меня возненавидит, если уже не ненавидит до глубины души.

Внутри — кромешная тьма. Лишь где-то вдалеке мерцает тусклый огонек, явно указывающий мне путь.

Стоит мне пройти немного вперед, как дверь за спиной с грохотом захлопывается. До меня доносятся крики Хейвен и Зевса и попытки Танатоса с Цирцеей их заткнуть. Я с трудом сглатываю.

Тут еще холоднее. Воздух просто ледяной, кажется, будто в открытые участки кожи впиваются тысячи мелких иголок. И при этом вокруг разливается тонкий цветочный аромат. Что-то мне подсказывает, что это не дедуля Уран решил порадовать меня освежителем воздуха.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда в тишине начинают звучать первые резкие ноты. С каждым моим шагом они становятся всё громче. Похоже на мелодию музыкальной шкатулки, и я почти уверен, что это колыбельная. Звук становится таким пронзительным, что я стискиваю зубы от раздражения.

Впрочем, проблема не в громкости, а в самой мелодии. Под такое не укладывают младенцев.

Она жуткая, макабрическая. Она рикошетит от холодных стен, и у меня по затылку бегут мурашки. Я прижимаю ладони к ушам — глупая и бесполезная попытка отгородиться от этого звука.

Я дохожу до источника света. Это белая неоновая вывеска: «Добро пожаловать в мир грёз». Света от нее как раз хватает, чтобы разглядеть вторую дверь.

Я дергаю за ручку, с облегчением оставляя позади мрачную музыку, холод и этот удушливый запах цветов.

Обстановка изменилась. Маленький сад, трава шуршит под подошвами моих кроссовок. Повсюду разбросаны красные маки. Два голых исполинских дерева отбрасывают тени на то, что здесь самое главное.

Четыре стеклянных гроба. Абсолютно прозрачных.

В первом — Афина. Во втором — Лиам. В третьем — Хелл. В четвертом — Аполлон.

Я бросаюсь вперед, волна паники накрывает меня с головой, сердце пускается вскачь. Я прижимаю руки к стеклу, отделяющему меня от Афины, и сильно стучу. У нее закрыты глаза, она будто спит. Я перебегаю к Лиаму — та же картина. И Хелл с Аполлоном точно так же.

Звук шагов справа подсказывает, что остальные тоже здесь.

— Мы в промышленной зоне в паре километров от Йеля. Милое местечко, правда? — Танатос берет слово первым.

— Они без сознания, мы вкололи им седативное. — Ньют появляется сбоку вместе с Танатосом и Цирцеей.

За их спинами толпится остальное семейство, которое только сейчас начинает осознавать суть четырех стеклянных гробов.

— Серьезно? — взрываюсь я. — Не то чтобы я был его фанатом, но опять Аполлон?!

Меня игнорируют. Ньют держит в руках черную прямоугольную коробочку. Он поднимает крышку, являя мне четыре ампулы с синеватой, почти черной жидкостью.

— Все четверо отравлены, — во всеуслышание объявляет Гипнос. — И эти четыре флакона — четыре дозы антидота, который подействует, только если ввести его в течение двадцати минут. Ты улавливаешь суть?

Я сжимаю кулаки. — Ньют, клянусь, я тебя сейчас прибью и сам в гроб положу.

Гера и Зевс первыми подскакивают ко мне — видимо, боятся, что я и впрямь выкину что-то безрассудное. И они правы: в эту секунду я готов собственноручно придушить Ньюта Коэна. К черту дружбу с Хейвен. Этот клоун мне все печенки проел.

— Во многих сказках встречается один и тот же мотив: персонаж впадает в глубокий, магический, зачарованный сон, — вещает Гипнос. — Сон, от которого, кажется, невозможно пробудиться — разве что от поцелуя любви.

Дерьмо. Если эта игра подразумевает, что я должен поцеловать Аполлона, то сорян, но я дам ему сдохнуть.

— Арес должен передать каждую дозу антидота одному из присутствующих, но соблюдая определенную логику. Перед тем как отравить их, мы объяснили правила игры Афине, Лиаму, Хелл и Аполлону. Мы задали им один вопрос: «Чей поцелуй пробудил бы вас ото сна и спас? Кто тот человек, к которому вы испытываете сильное физическое влечение? Не чистую любовь, а именно плотскую страсть?» Каждый из них написал имя на бумажке. Если Арес угадает — им введут антидот, и они проснутся. Если нет — они умрут.