Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

Впрочем, я и сама могу догадаться, за что она меня невзлюбила — учитывая, что недавно она застала меня с языком её брата во рту.

За очередной дверью мы спускаемся по лестнице, уходящей вглубь, туда, куда не достаёт свет. Воздух здесь заметно прохладнее. Затхлый от времени. Даже огни здесь тусклее, будто здесь не ждут частых гостей и не хотят тратить лишний Эфир на освещение.

— У нас меньше десяти минут, — прикидываю я. — Если цель — побег, почему мы идём вниз?

Близняшки обмениваются настороженными взглядами.

— Слишком много болтовни, слишком мало движения, — бросает Пия, ныряя под арку в конце древней, осыпающейся площадки. Мы явно в неиспользуемой части здания. За аркой тянется длинный коридор, в котором почти не разглядеть дороги. Каждый раз, когда мы проходим мимо светящегося бра, мне становится чуть спокойнее. Но затем мы снова погружаемся во тьму, торопливо продвигаясь по бесконечному переходу.

Секунды тикают в моей голове, как шестерни часов на арене. Несмотря на то что мы все в отличной физической форме, дыхание у всех тяжелое.

— Пия, мы не успеем выбраться вовремя… — Как только Лукан начинает говорить, раздается низкий перезвон, такой же, как раньше. Я ошиблась. Молитвы в Милосердии короче, чем за пределами Шпиля.

Мы все замираем, взгляды невольно устремляются вверх. Где-то в Шпиле над нами рыцари только что закончили молиться. И сейчас они выходят из своего оцепенения.

— Знаю. Я и не рассчитывала, что успеем. К счастью, это и не нужно — наш выход на этом уровне. У нас есть время, пока кто-нибудь из часовни Шпиля не забредёт сюда. — Пия отрывается от стены, на которую опиралась, всё ещё тяжело дыша, и идет дальше. Коридор переходит в старую кузницу — предназначенную скорее для ковки тяжелого, простого оружия, чем те мастерские артифакторов, к которым я привыкла.

— Выход под землей? — Я заставляю себя не отвлекаться и следую за ней по пятам. Ненавижу расспрашивать именно Пию, но Лукана я по-прежнему демонстративно игнорирую, хотя остро чувствую, как он близко. И как часто он на меня косится, пытаясь поймать мой взгляд.

— Если ты в Вингуарде — выход под землей. Но сам лаз находится на уровне земли уже за Стеной, — отвечает Пия, всё так же нехотя. Но мне плевать, нравлюсь я ей или нет, пока она отвечает на вопросы.

Я никогда не думала, что земля снаружи Стены может быть ниже, чем уровень почвы в Вингуарде. Но учитывая, как Вингуард застраивался годами, это логично.

— Мы выйдем к основному центральному проходу Шпиля Милосердия — представь его как «штопор». Это главный путь вверх и вниз. В самом его основании и находится выход, — продолжает она. Мы проходим через очередную кладовую, соединенную с безликой мастерской, заставленной двумя длинными столами и инструментами для реставрации всевозможных предметов. — Дазни встретит нас там. Осталось недолго.

— Кажется, всё идёт гладко, — говорит Майла, когда мы выходим из мастерской через заднюю дверь и бежим по другому коридору. В конце я вижу наклонный туннель — видимо, тот самый «штопор», о котором говорила Пия.

— Майла, не смей… — Речь Эмбер прерывает резкий удар колокола, возвещающий, должно быть, о смене караула. Мы все замираем: из наклонного прохода впереди доносится эхо тяжелых шагов. — …искушать судьбу, — заканчивает Эмбер, прищурившись на сестру.

— Всё в порядке, не отвлекайтесь. — Пия говорит спокойно, но её плечи напряжены так, что почти касаются ушей. — Как я и сказала, мы глубже, чем заходит большинство. Сюда может забрести разве что охотничий отряд, а по графику его быть не должно.

— Ты уверена, Пия? — Лукан косится на проход впереди. Шаги становятся громче.

Она вздыхает так, что мне становится больно — это слишком напоминает старшую сестру Сайфы. Но, надо отдать ей должное, она воспринимает угрозу всерьёз. Пия замирает, открывая одну из последних дверей перед «штопором». Это маленькая кладовка с запыленными припасами: бурдюками для воды и спальниками — всем тем, что может понадобиться рыцарю в походе. Её освещает единственное мерцающее бра. — Так, вы четверо ждите здесь. Я пойду вперед, проверю, не идёт ли сюда кто-нибудь на самом деле.

— Пия. — Лукан делает шаг к ней. На лбу пролегла складка беспокойства.

— Всё будет хорошо. Они годами меня не подозревали. И сейчас не заподозрят. — Она улыбается, но даже мне эта улыбка кажется натянутой. — Просто не открывайте дверь никому, кроме меня. Если кто-то попробует войти, пусть думает, что дверь заклинило или она забаррикадирована. Здесь половина помещений заброшена.

— Береги себя, — едва успевает сказать Лукан, прежде чем она уходит.

Как только дверь закрывается, Эмбер прижимается к ней спиной. Майла встает рядом, сжимая ручку. Это оставляет нас с Луканом в глубине очень узкого чулана, лицом к лицу.

— Наверное, у тебя ко мне много вопросов, — он потирает затылок, делая свою жалкую попытку завязать разговор.

— Не особо, — бросаю я, косясь в его сторону. Мы оба говорим едва слышным шепотом, чтобы никто за тяжелой дверью нас не услышал.

— Изола…

— Мне плевать, что ты там хочешь сказать, Лукан. Ты лгал мне. Снова и снова.

Он вздыхает. — Ты же знаешь, я не мог сказать правду. Это значило бы признаться в тягчайших преступлениях против Вингуарда.

— Ты имеешь в виду — так же, как я призналась в своих преступлениях тебе?

— О-о-о-оу, — тянет Эмбер.

— Тут она его умыла, — добавляет Майла.

Я закатываю глаза и подавляю стон. Мне меньше всего хочется выяснять отношения при свидетелях. Лукан бросает на близняшек выразительный взгляд, который действует на них примерно так же, как тренировочный меч на серебряного дракона.

— Знаю, ты можешь больше не поверить ни одному моему слову. Не после всей той лжи, что я наговорил — лжи, которую я должен был говорить, чтобы защитить себя и свой народ. Но клянусь тебе, Изола, то, что я собираюсь сказать сейчас — правда. И, возможно, это мой единственный шанс высказаться. Так что я скажу. А ты сама решай, слушать меня и верить мне или нет.

Скрестив руки на груди и прислонившись к задней стене, я перевожу на него взгляд. Пусть моё молчание будет лучшим поощрением, которое я могу предложить.

— Я родился за Стеной и провёл там детство с матерью, отцом и сестрой.

Я была права. Пожалуй, это первый раз, когда я искренне ненавижу свою правоту. — Ты говорил, что ничего не помнишь до нападения. Что знал только своё имя. Очередная ложь.

— Полуправда, — поправляет он несколько оборонительно. — Когда я впервые очнулся после нападения, я действительно ничего не помнил. Клянусь. Я не знал, кто я и что произошло. Просто огромное пустое пятно… Но со временем воспоминания возвращались — по кусочкам.

Верю ли я ему? Могу ли я вообще верить после всего?

— Когда воспоминания вернулись, они казались невозможными. Сначала я сам в них не верил. У меня были эти видения людей и мест, столь не похожих ни на что вокруг — ни на это место, которое все называли моим домом. Я думал, это просто сон, честное слово. Я был всего лишь ребёнком.

— Что заставило тебя поверить в обратное? — спрашиваю я, почти злясь на себя за то, что потакаю ему. Почти. Но я хочу знать истину, и он мне достаточно нравится, чтобы проверить — изменит ли это моё отношение ко всему.

— Твоя мать. Она нашла меня, когда выискивала информацию о дне нападения. — Это логично. Лукан был единственным выжившим, кроме меня. Мама наверняка допрашивала его для своих исследований — или хотя бы пыталась узнать, видел ли он что-нибудь, когда я высвободила Эфиросвет. — С этого и началось возвращение моей памяти. После того как её изгнали из Хранителей земли и свернули исследования, прошло пара лет, прежде чем я снова её увидел.

Моя челюсть отвисает. — Так вот как она всегда знала, что викарий со мной вытворяет. — Даже если я ей не рассказывала. Она всегда слишком хорошо умела читать между строк. Но она вовсе не читала. Она знала.

Он кивает. — Я… я годами хотел тебе всё рассказать. Но она заставила меня поклясться, что я этого не сделаю.