Убивая Ноябрь - Мэзер Адриана

Раздраженно фыркаю.

– Я защищала твою сестру.

– Думаешь, ты защищала Лейлу? – Он качает головой, и лицо его серьезнеет. – Ты показала Аарье, что верна, но неразборчива. Что меньше чем за сутки решила прибиться к своей соседке по комнате. Что ты эмоциональна, а это значит, она может тобой управлять, угрожая тем, кто тебя окружает. Что ее угрозы способны даже ранить тебя. Ты не защищала Лейлу, ты поставила ее в уязвимое положение.

Я стискиваю зубы.

– С вами, ребята, все слишком уж сложно. Кругом обман. Да зачем кому-то меня ранить? Кому это вообще в голову придет? Я пробыла здесь всего день. И это не школа, а полное дерьмо. Жду не дождусь, когда закончатся две недели.

Что-то в его лице чуть заметно меняется, как будто я его удивила.

– Две недели?

– Ага, до праздников.

– До праздников, – повторяет он с таким видом, что я понимаю: я опять себя как-то выдала.

Разве мне хочется задавать ему этот вопрос?

– Знаешь, когда я это сказала, Аарья посмотрела на меня точно так же, как ты сейчас.

Аш изумленно присвистывает.

– Мы не уезжаем домой на праздники. Теперь Аарья знает, что ты ни малейшего представления не имеешь о том, как устроена эта школа, о здешних правилах.

– Погоди. «Мы» – в смысле вы с Лейлой или «мы» – все ученики?

– Все ученики, – отвечает он, и мне кажется, будто из комнаты разом выкачали весь воздух. – Праздники – вообще все, за исключением, может, Нового года, – здесь не отмечают. К тому же у всех, кто здесь учится, Новый год выпадает на разные дни, и потому мы вообще ничего не празднуем.

Это не может быть правдой. Папа четко сказал про две недели. Я пропущу зажигание огней на городской елке, пембрукские рождественские гимны, ужасную пьесу, которую каждый год ставят в нашем местном театре, Хануку у Люсиль, когда она зажигает менору и угощает пряным сидром и пончиками. Сильно тру лоб, сжимаю губы. В горле встает ком. Но меня приняли в порядке исключения, тогда, когда никого уже не принимают. Может, меня и отпустят раньше других?

Аш замечает, как я расстроена, но на этот раз, ради разнообразия, ничего мне не говорит. Он просто глядит на меня, как на кубик Рубика.

– Я никогда еще не встречал никого, кто не хотел бы здесь быть, не считал бы это честью.

Я хмыкаю:

– Прости, но в это мне сложно поверить. Тут не смеются. Всех связывают какие-то суперсложные отношения. Тут не весело.

– Ну уж нет, тут очень даже весело. Просто ты вряд ли сочтешь это весельем. И вряд ли за нами угонишься.

Я пристально смотрю на него:

– Испытай меня.

Он надолго замолкает.

– Хорошо, тогда слушай. Вечером в пятницу и субботу отбой у нас поздний, в полночь. С двенадцати до двенадцати десяти охранники делают обход, а значит, на постах их в это время где-то на треть меньше. Если ты считаешь, что справишься, встречаемся завтра ночью в канатном дворике.

Внимательно вглядываюсь в его лицо. Выбраться из школы, чтобы полазать по деревьям? Тут он в точку попал. Наверное, Лейла рассказала ему, как я отреагировала на тот дворик.

– Или не встречаемся, – с улыбкой прибавляет он.

Пытаюсь не показать ему, как сильно мне нравится эта мысль.

– Почему, скажи на милость, мне стоит тебе доверять?

– Тебе не стоит мне доверять.

Я фыркаю.

– Но раз ты оказалась здесь без подготовки, у тебя наверняка есть вопросы.

Искоса гляжу на него. Черт, как же он ловко это проделывает.

– И ты, значит, ответишь на эти вопросы?

Со скрипом открывается дверь, и входит Лейла. Она шагает легко, совершенно бесшумно.

Не успеваю я опомниться, как поведение Аша совершенно меняется. Он отходит от меня, лениво опирается о подоконник, как будто мы ни о чем таком вовсе не говорили.

– Эй, Аш, – говорит Лейла и показывает ему сплетенную из иголок косичку. – Один – ноль.

Глава шестая

Я ЛЕЖУ НА КРОВАТИ, задумчиво перебирая пальцами кончик своей косы. Свеча на прикроватном столике мерцает, отбрасывая на потолок тени, похожие на рисованные привидения.

– Это просто бессмысленно, – говорю я в пустоту, причем уже во второй раз.

Получается, папа знал об этой школе, потому что, насколько я теперь понимаю, ты либо знаешь о ее существовании, либо вообще не имеешь о ней представления. Он сумел пристроить меня сюда посреди учебного года. И вдобавок выбрал именно это место, когда понял, что ему нужно помогать тете Джо.

Он сказал: «Ты знаешь ровно столько, сколько нужно, чтобы быть в безопасности». Знаю ли я что-то, чего, как мне кажется, не знаю? Может, это тест, расширенная версия обычных стратегических игр, в которые мы играли в лесу? Не могу отделаться от ощущения, что мне вообще-то стоит тревожиться – и за тетю Джо, и за папу, и в целом из-за того, что я тут оказалась.

Перекатываюсь на бок. Когда Блэквуд, беседуя со мной в своем кабинете, предположила, что папа, возможно, учился здесь, я отмела эту вероятность, но теперь уже не так уверена. А если он здесь учился, означает ли это, что все его рассказы о детстве, которое он провел в штате Мэн, и о том, что он был обычным деревенским парнишкой, – полная ерунда? Получается, что папа всю мою жизнь мне врал? От этой мысли у меня в животе что-то переворачивается. Но я легко смирюсь с враньем про Мэн, если при этом папа не соврал мне насчет того, что уладит все с тетей Джо. Я много с чем готова смириться, но только не с мыслью, что моим родным грозит серьезная опасность, а я при этом лишена возможности быть с ними рядом.

Встаю и открываю дверь спальни. Лейла сидит на сером бархатном диване, поджав под себя ноги, и читает. Бросаю взгляд на часы – до полуночи остается десять минут – и иду к двери. Если я собираюсь завтра вечером ускользнуть из своей комнаты, нужно разведать, какие препятствия меня ожидают.

Кладу руку на железную дверную ручку. Лейла поднимает глаза от книги в потертой тряпичной обложке, с потускневшими золотыми буквами на переплете.

– Сейчас отбой.

– Я просто хочу пройтись по коридору.

Лейла качает головой. Волосы ее колышутся, словно густые чернила.

– Иди, если хочешь получить предупреждение.

– Предупреждение?

– За то, что ходишь по школе после отбоя. За то, что пытаешься открыть замок на запертой двери. За то, что в темное время открываешь штору, так что свет из окон виден снаружи, и так далее. Если соберешь три предупреждения, тебе назначат наказание по их выбору.

– Какое, например?

– Все зависит от преподавателя. Но они всегда ужасные.

Думаю, не рассказать ли ей, что ее брат предложил мне встретиться в канатном дворике после отбоя. Наверное, за такое нарушение дадут сразу предупреждений двадцать, не меньше.

– Лейла?

Она закрывает книжку, заложив ее пальцем.

– Да?

Тщательно подбираю слова:

– Если я спрашиваю о том, о чем не должна, просто не отвечай. Ты была права насчет Аарьи. Я совершила ошибку. И не хочу больше так прокалываться.

Выражение ее лица чуть смягчается. Я делаю глубокий вдох, стараюсь говорить медленно, взвешивая каждое слово:

– Я никогда прежде не встречала никого из… Семьи Шакалов… и… не знаю, как это сказать… Может, ты могла бы мне что-то рассказать?

Она поджимает губы и глядит на меня, словно принимая какое-то решение.

– Только то, что почти все рассказы о них – правда. Мы на девяносто процентов уверены, что именно из-за Семьи Шакалов водитель Франца-Фердинанда в 1914 году свернул не на ту улицу – а это привело к гибели эрцгерцога с женой и началу Первой Мировой войны. Мы точно знаем, что их стараниями ворота Константинополя в 1453 году «случайно» оказались открытыми, благодаря чему город пал, а император Константин погиб. Прибавь к этому «случайный» пожар в лондонской пекарне в 1666 году, разрушивший больше тринадцати тысяч домов, и десятки других происшествий. Я не утверждаю, что Шакалы лишь сеют хаос, поскольку, как тебе известно, все наши Семьи не без греха. Все Семьи совершили немало ошибок. Но наверняка я могу сказать вот что: в собственных интересах Шакалы действуют гораздо чаще, чем в интересах Совета Семей. А поскольку они рассредоточены по разным странам, выследить их очень и очень непросто. Они говорят на всех мыслимых языках и легко ассимилируются. Они куда больше соответствуют своим характеристикам, чем все прочие Семьи. Коварные. Изобретательные. Умные. Если они способны причинить тебе вред, то непременно это сделают.