Елена повернула голову на скрип двери. И тут же вскочила.
– Здравствуйте, – пролепетала она. Зачем эта женщина здесь? Что ей нужно?
– Елена, выслушайте меня, пожалуйста. – Анна на миг растерялась, углядев в глазах Елены настороженность.
– Я слушаю.
Что она могла сказать ей, эта никогда не знавшая нужды и горя женщина? Да и кто ей может что-то сказать сейчас, объяснить?
– Лена, давайте вы переедете к нам. С Сашей. На время. – Анна решила, что сразу скажет главное.
– Зачем?
– Вам нельзя оставаться одной. Я знаю.
Елена молчала.
– Мы с Петей одни в доме, а он огромный, вы же видели! Вам будет удобно, поверьте. И живность вашу возьмем. Вам нельзя сейчас быть одной, – повторила Анна настойчиво.
– Нет, спасибо.
Анна не выдержала, заговорила взволнованно, торопливо, словно боялась быть прерванной:
– Я бы не стала вас так настойчиво зазывать, если бы не прошла сама через смерть сына и мужа. Да, я их потеряла в один день. Сыну было всего пять лет. Если бы не Петя тогда! Он просто не давал мне возможности остаться одной ни на минуту. А мне только того и хотелось. Он спрятал в доме все ножи, вилки, таблетки, моющие средства. Он все запирал в шкаф, когда выходил за продуктами. И меня запирал. Однажды я отковыряла дверь на балкон. Всего-то третий этаж! А мне казалось, если я полечу вниз – то будто бы с небоскреба. Он снял меня с перил. Убаюкивал, как ребенка. Кормил с ложки. А потом отвел к одной женщине. Гадалка или ведунья, я не очень-то разбираюсь в этой терминологии. Все зовут ее Лялей. Она мне тогда сказала всего-то несколько слов. А я от нее вышла здоровой. «Своими слезами и горем ты задерживаешь души своих родных у земли. Чем же они так перед тобой провинились? Ты жалеешь не их, а себя, потому что они бросили тебя здесь одну. Это всего лишь твой эгоизм. Своими стенаниями и воплями ты их не вернешь. Душа, когда уходит из тела, радуется. Этот ее путь на земле пройден, она должна теперь дождаться нового вселения. Отпусти их. Помни о них светло и без горечи. Потому как горе твое о себе, а не о них. А уйти ты сможешь только тогда, когда придет твое время», – сказала она. Потом она вынула всего три карты из колоды и добавила, что мое время придет еще не скоро. Я должна пережить еще два события: большую любовь и рождение дочери…
Анна и не заметила, что по щекам ее уже давно текут слезы и что сидит она не на шатком стуле, а на кровати. Елена обнимает ее, что-то ласково шепчет на ухо. И укачивает, как маленькую.
– Ну вот. Пришла успокоить, называется! – всхлипнула Анна смущенно. Елена мягко отстранилась.
– Не было нужды за меня беспокоиться, Анна. Я ведь знаю, мой сын жив. Пока я не увижу его мертвым, я так и буду считать его живым. С ним просто случилась беда. Спасибо вам, что пришли. И Петру Павловичу передайте благодарность мою за приглашение. Но я справлюсь. Я ж не одна, со мной Санек. Ну какие такие мысли у меня могут возникнуть, ей-богу!
– Это все Петя! Он за вас испугался. Он очень хороший, правда! – Лицо Анны вмиг порозовело.
– Да-да, конечно, – проговорила Елена очень быстро, отворачиваясь.
– Он всегда поможет, вы приходите к нам, Лена, хорошо?
– Хорошо, спасибо. – Голос Елены опять стал спокойным и отстраненным.
Анна поднялась:
– Я пойду, спокойной вам ночи.
– Спокойной ночи и вам, Анна.
Санек, затаив дыхание, подслушивал под дверью. Ему не было стыдно ни капельки. Как же он тогда узнал бы, зачем приходила эта королева к маме? А она оказалась такой же, как и все женщины, – плаксой. Он едва успел отскочить от двери, чтобы не получить в лоб шишак.
– Спокойной ночи, – пискнул он в спину удалявшейся Анне. Но она, кажется, его не услышала.
* * *
Махотин смотрел ей вслед. Не слышал, что ему там втолковывает участковый, кивал невпопад, что-то мычал, якобы поддерживая разговор. Вот Анна скрылась за дверью дома Елены. Он очнулся.
– Извините, Семен Лукич, я что-то пропустил, – произнес он, все еще мысленно держа в памяти ее образ. Все повторялось. Та же болезнь, тот же ступор. Всю дорогу до дома Тихоновых он молчал. А Анна рассуждала вслух, видно, репетируя предстоящий разговор с Еленой.
Лукич смотрел на Махотина, и в нем опять закипало раздражение.
– Я вижу, вы меня совсем не слушаете. Давайте расстанемся до утра, лады? – Он устало кивнул куда-то в сторону леса.
– Да, конечно. Увидимся, – Махотин облегченно вздохнул. Нет, ему никак не хотелось сейчас ни говорить, ни думать о других. Только о себе и о ней. Он сравнивал Анну с Любавой, понимал, что они разные, и не понимал, как он мог после стольких лет памяти предать ее. Он представил себе Любаву и не почувствовал привычного волнения. Только стало грустно. Вспомнил тут же Анну, и во рту стало сухо, сердце забухало, руки судорожно вцепились в руль. «Клин клином – или это выражение здесь не подходит? – Ему было немного страшно оттого, что Любава окончательно уходит от него в небытие. – Я ее все равно буду всегда помнить», – успокоил он себя.
Он не видел ее мертвой. Он не был на похоронах, сидя в это время в КПЗ. Она приходила к нему в воспоминаниях живой, такой, какой он видел ее в последний раз, уезжая по делам в город. На крыльце их дома, с дочкой, завернутой в тонкое одеяльце, на руках. С ласковой прощальной улыбкой.
Махотин подъехал к своим владениям и посигналил. Тут же на крыльцо выбежала Алена. Глядя на ее сияющее личико, он неожиданно ощутил укол стыда: будто уже согрешил. И легкого страха: вдруг заметит? Поставив машину на сигнализацию, Махотин закрыл за собой калитку на большой кованый крюк.
– Папа! Наконец-то! Рассказывай!
– Погоди. Дай хоть умоюсь, я весь в пыли, – соврал он, чтобы выиграть время перед встречей с женой. Вот кто его просчитает в момент!
– Иди, я воду в умывальник сама налила. Ты хоть в курсе, что мыться нужно вон там, в углу двора? – Алена показала на какие-то кусты. За ними виднелось небольшое строение.
– Там наша туалетная комната? – пошутил он.
– Ага. С джакузи и кожаным сиденьем на унитазе. Иди же, мы с мамой уже успели испытать все прелести колхозной жизни.
– А у нас еда есть? – спросил он с надеждой. – Хоть хлеб с консервами?
– С этим все в порядке. Нам готовит соседка Нюша. Принесла на вечер жареной картошки и котлет.
– Здорово! – Махотин зажмурился от предвкушаемого удовольствия, только сейчас в полной мере ощутив голод.
Когда он вошел в дом, Алена уже накрывала на стол.
– Пап, нужно привезти микроволновку, а то и разогреть еду не на чем. – Алена виновато пододвинула ему тарелку с остывшей пищей.
– А плита на что?
– Это как? – Алена округлила глаза.
– Пусть мама покажет. – Он кивнул на Лизу, которая с безучастным видом сидела на кровати и листала старый журнал. Та даже не повернулась в его сторону. «Вот артистка! Ну и фиг с ней!» Он встал, подошел к газовой плите и отвернул вентиль на баллоне. Поднес спичку к конфорке, пламя весело вспыхнуло.
– Сковорода есть в доме?
Алена подала ему сковородку. Глядя, как отец, налив из бутылки подсолнечного масла, вываливает на нее содержимое тарелки и ставит на огонь, она недоверчиво поинтересовалась:
– И что, разогреется?
– А ты помешивай, чтобы все прогрелось. Помешивай, помешивай. – Он сунул в руку дочери ложку.
– Долго еще?
– Попробуй!
Алена подцепила ломтик картошки:
– Вроде нормально.
– Теперь давай выкладывай обратно в тарелку. Осторожней! – прикрикнул он, видя, как дочь неловко наклоняет горячую сковороду.
– Ты ее еще воду в самоваре кипятить научи, – подала голос Лиза.
– Как это? Мы же чайник привезли электрический! – Алена посмотрела на медный самовар, стоящий на тумбочке.
– Сейчас доем, и пойдем во двор. Чайку с дымком на ночь – м-м-м… кайф! Ты пока щепок набери в сенях. Или доску найди, там есть, я видел. Я сам щепок наделаю.
