Черные обгоревшие стены, груды головешек и тяжелый запах пожарища.
Кто-то умышленно сжег его жилье.
Вся деревня говорила о поджоге.
Но никто ничего не видел.
Или не хотел видеть.
Когда Курносова и Сорокоумова подошли к пепелищу, Владимир Иванович встретил их неожиданно спокойно.
Обнял обеих и тихо сказал:
— Не переживайте... Я их найду. От разведчика еще никто не уходил.
Валентина перекрестилась.
— Мы в этом не сомневаемся, Владимир Иванович... Я только думаю...
Она осеклась.
Никого обвинять не хотелось.
Да и страшно было.
Год назад неизвестные разгромили пустующую кирпичную школу: выбили окна, переломали парты, уничтожили все, что еще можно было сохранить.
Зло постепенно становилось привычным.
Черкасов отвел жену и дочь в сторону. Они недолго посовещались, после чего он открыл багажник машины.
Из него появились два больших картонных ящика.
Консервы, крупы, сахар, масло, сладости, соки...
Он молча поставил их перед старушками.
Женщины долго благодарили семью, смущенно вытирая слезы уголками платков.
Таких запасов продуктов они не видели уже много лет.
Когда автомобиль медленно покатился прочь, они еще долго стояли на дороге и смотрели ему вслед.
Больше майор запаса Владимир Иванович Черкасов в Степановку не возвращался.
Прошел год.
Потом второй.
На месте его несбывшейся мечты так и остался черный обугленный остов дома — молчаливый памятник человеческой зависти и гибели деревни, которая еще была жива, но уже медленно превращалась в собственный призрак.
Жизнь Ирины Сорокоумовой в затерянной среди сибирской тайги Степановке день за днем убеждала ее в страшной мысли: умирала не только деревня — умирал привычный уклад жизни, умирала вера людей в завтрашний день.
Когда она впервые приехала сюда, Степановка поразила ее. Деревня напоминала кадры старой военной хроники: покосившиеся дома, провалившиеся крыши, пустые дворы, заросшие бурьяном улицы. В молодости Ирина не застала войны, но хорошо помнила документальные фильмы и фотографии разрушенных городов. Только тогда люди жили надеждой. Они восстанавливали страну, строили дома, растили детей, мечтали о будущем.
Теперь же не было ни надежды, ни будущего.
Никто не строил новых домов. Никто не заводил скотину. Пустовали сараи, сгнили изгороди, исчезли голоса коров и петухов, которые когда-то встречали каждое утро.
Каждый жил сам по себе.
Вернее — каждый просто пытался дожить.
Ирина ничем не отличалась от остальных. Сил не осталось ни физических, ни душевных. Жизнь словно медленно вытекала из нее, капля за каплей.
Да и откуда было взяться этим силам?
В деревне остались в основном старики. Государство давно забыло о них, а дети и внуки жили далеко. Лишь изредка летом кто-нибудь приезжал на день-другой — собрать ягоды, грибы или выкопать картошку. Потом машины снова исчезали в клубах пыли, увозя родственников обратно в города.
Старики снова оставались одни.
Держать хозяйство было невозможно. Даже несколько кур превращались в роскошь. На скромную пенсию, заработанную за сорок или пятьдесят лет тяжелого труда, едва хватало хлеба, сахара, крупы и лекарств.
Летом жители еще оживали. Кто-то копался на огороде, кто-то медленно брел в лес за грибами и ягодами. Зимой жизнь почти замирала. Люди часами сидели у окон, наблюдая пустую дорогу в надежде увидеть хоть одного прохожего. Но дорога чаще всего оставалась безлюдной.
Осенью исчезло последнее, что еще связывало Степановку с ее прошлым.
Бывший управляющий хозяйством Александр Петрович Никитин отправил на мясокомбинат двух последних бычков — жалкие остатки огромного когда-то животноводческого комплекса. Провожая машину, он долго стоял молча, будто хоронил не животных, а всю свою жизнь.
Вскоре закрыли и сельский клуб.
Молодежи в деревне давно не осталось, а старикам, которым перевалило за семьдесят, было уже не до концертов и танцев.
Потом исчез и магазин.
Вот это стало настоящей бедой.
Без клуба можно прожить.
Без хлеба — нет.
Через несколько дней жители собрались и пошли к Никитину.
Когда-то его побаивались. Высокий, крепкий, требовательный, он не прощал пьянства и лени. Теперь же наказывать было некого — работы больше не существовало. Осталась только общая беда.
Через месяц вопрос удалось решить.
Раз в неделю в деревню приезжал небольшой зеленый фургон, удивительно похожий на армейскую санитарную машину. Старики быстро окрестили его просто — «Санитарка».
