Убивая Ноябрь - Мэзер Адриана

Берусь за свитер, чтобы его снять, но тут же передумываю и ложусь прямо в нем. Кутаюсь в одеяла, задуваю свечку и откидываюсь на пуховые перины. И только тогда грудь у меня сжимается от тоски по дому.

Выдыхаю, глядя на едва различимые в темноте столбики кровати. Две-три недели я где угодно протяну, уговариваю я себя. Прошлым летом я пережила целую смену в футбольном лагере, хотя на поле воняло тухлой капустой. Значит, и с этим я тоже справлюсь.

Глава вторая

ЗАПРАВЛЯЮ БЕЛУЮ ЛЬНЯНУЮ рубашку в обтягивающие черные брюки: эти предметы одежды таинственным образом обнаружились у меня на кровати, когда я вернулась из ванной. Гляжу на себя в зеркало над комодом, но узнаю только свою длинную косу. Вообще же я выгляжу так, словно переоделась в пирата для средневекового фестиваля. Если бы Эмили меня увидела, она бы смеялась целый год напролет. Жаль, что у меня нет при себе телефона, чтобы запечатлеть мой новый облик.

Кто-то стучится в дверь спальни.

– Входите! – говорю я, и дверь распахивается.

Лейла одета точно так же, как я, но пиратский наряд лишь подчеркивает ее грацию. Волосы у нее собраны в хвост на макушке и падают на спину. Она выглядит еще более царственно, чем прошлой ночью, если такое вообще возможно.

– Если мы скоро не выйдем, то опоздаем. А я никогда не опаздываю.

– А я вечно опаздываю, – дружелюбно отвечаю я. – Надеюсь, ты сумеешь меня переучить.

Она хмурится.

– Откуда все это взялось? – Указываю на черные ботинки на шнуровке. – Когда я вернулась из ванной, они стояли на сундуке в ногах кровати.

Она хмурится еще сильнее.

– Служанка.

– Служанка? – Я осекаюсь. – Да ты шутишь.

Папа в жизни даже уборщицу не приглашал в дом, а теперь у меня есть служанка? Похоже, эта школа влетела ему в копеечку. Узел, завязавшийся у меня внутри вчера вечером, затягивается. И папино решение, и вся эта ситуация – что-то тут не сходится.

Лейла чуть распрямляется, что кажется совершенно невероятным, ведь осанка у нее и прежде была просто идеальной.

– Вовсе нет.

М-да. Чопорности у нее больше, чем у моего девяностолетнего учителя физики.

– А ты, случайно, не знаешь, куда подевалась моя одежда? – спрашиваю я. – И где вещи, которые я привезла с собой из… – я вспоминаю про первое правило, – …дома. Их нигде нет.

– На территории школы запрещены личные вещи. Директор Блэквуд забирает их и запирает на время учебы.

– Даже мои туалетные принадлежности и…

– Вообще все.

Недовольно хмыкаю. Я уже соскучилась по своей наволочке с соснами из комплекта постельного белья, о котором мечтала несколько месяцев. А шарф, который Эмили связала мне прошлой зимой, стал неотъемлемой составляющей моего повседневного наряда, пусть даже он и кривоват. Получается, все дорогие моему сердцу мелочи заперты черт знает где и я не смогу их получить.

– Кстати, насчет запретов. К чему такая секретность? – спрашиваю я.

Лейла с подозрением глядит на меня:

– Зачем ты у меня об этом спрашиваешь?

Конечно, памятуя о строгости здешних правил, я не ждала, что она вот так сразу выложит мне всю подноготную этого места, – но и такой настороженной реакции тоже не ожидала. Да, теперь она меня по-настоящему заинтересовала. Улыбаюсь обезоруживающей улыбкой, которая всегда и во всем мне помогает:

– Я просто надеялась, что ты сможешь мне это объяснить.

– Не говори глупостей. – Одним плавным движением она вздергивает подбородок и отворачивается от меня. Не удивлюсь, если она отрабатывала этот театральный жест перед зеркалом – на случай, если ее кто-нибудь разозлит.

Иду следом за ней в гостиную. Она открывает высокий шкаф, достает из него две черные накидки с капюшонами, длиной до пола, и протягивает мне одну из них.

Я с любопытством осматриваю накидку – шерстяную, подбитую бархатом. В карманах лежат перчатки.

– Это что, мантия?

– Это плащ, – поправляет она, – причем безупречного качества.

Примерно на уровне сердца, с левой стороны груди, на плаще виднеется герб, который я заметила в кабинете у Блэквуд. Он вышит серебряными и бордовыми нитками.

– Historia Est Magistra Vitae, – вслух произношу я. С латинскими корнями у меня все отлично, я много чего запомнила, когда стала интересоваться происхождением разных имен, но в грамматике я полный ноль. – История, учитель, жизнь?

– История учит жизни – девиз Академии Абскондити, – произносит Лейла и вздыхает так, словно вовсе не хочет в тысячный раз повторять одно и то же. – Бордовый цвет – символ терпения в бою. Серебряный – символ мира. Дуб означает силу и долголетие. Факел – правдивость и ум. А сфинкс – всезнание и скрытность.

Не успев закончить фразу, Лейла уже распахивает дверь и стремительно выходит в коридор.

Иду за ней. Закрываю за собой дверь в наши комнаты, натягиваю плащ, думая про украшающий его герб. В каменном коридоре светлее, чем прошлой ночью, но по-прежнему холодно, и от этого мне не по себе.

Лейла не просто назвала мне школьный девиз, а старательно перечислила символы школы. Я прикусываю губу. Странно, что для герба выбрали цвета, символизирующие мир и одновременно терпение в бою, ведь это, казалось бы, полные противоположности. А еще я, конечно, совсем не разбираюсь в гербах, но точно знаю, что сфинкс чаще всего связан с египетской или греческой культурой.

– Так вот, насчет здешней секретности…

– Нет.

Я внимательно гляжу на Лейлу. Интересно, что бы случилось, если бы она встретилась с моим отцом. Зуб даю, они бы переиграли друг друга в гляделки, но при этом не проронили бы ни слова. Наверняка она из тех девчонок, которые притворяются, что никогда не пукают, а если вдруг допускают оплошность, то от ужаса хлопаются в обморок. Я фыркаю от смеха.

Лейла резко оборачивается ко мне:

– Что такое?

Раздумываю, не рассказать ли ей о том, что мне пришло в голову.

– Слушай, мы ведь тут вместе, правильно? Ну, в смысле, в этом, не знаю, замке. По крайней мере на ближайшие две недели, пока не разъедемся по домам на праздники. – Пока не разъедемся по домам, и точка.

Она хмыкает:

– Я не поеду домой ни на какие праздники.

Вглядываюсь ей в лицо, пытаясь отыскать хоть намек на какое-то чувство, но ничего не вижу. Я с ума сойду, если не вернусь домой на праздники.

– Ну и ладно. В любом случае мы могли бы провести это время с толком.

Лейла, не глядя на меня, сворачивает в каменный коридор, в стенах которого прорезаны узкие стрельчатые окошки. Стена такая толстая, что подоконники вполне можно было бы приспособить под сиденья. Представляю, как когда-то из окон выглядывали лучники, как они встречали противников дождем из стрел.

– В этом здании нужно освоиться, – объявляет Лейла, пропустив мимо ушей мое предложение. – Коридоры проложены не по прямой, но важно помнить, что снаружи здание прямоугольное. Если держаться наружной стены, всегда сумеешь найти дорогу.

Я словно беседую с сотрудницей нашего супермаркета Агнес: та вечно что-то напевает себе под нос и едва обращает внимание на окружающих. Вместо того чтобы отвечать на твои вопросы, она говорит о том, о чем в этот момент думает. У нас с Эмили она вместо печеньиц с предсказаниями. Если Агнес замечает, что спаржа быстро портится или что ростки на картошке похожи на пальцы зомби, мы знаем, что ничего хорошего нас не ждет. Но вот если Агнес объявляет, что скоро подвезут новую партию мороженого, значит, день будет отличным.

– А если ты оказалась на улице, во внутреннем дворике или в саду, значит, ты где-то в центре прямоугольника, – продолжает Лейла ровным тоном, словно читает мне текст из путеводителя. – Все здание трехэтажное, кроме башни. В ней четыре этажа.

– Там находится кабинет Блэквуд, – прибавляю я, радуясь, что хоть что-то запомнила.

– Да, – соглашается она и бросает на меня удивленный взгляд. – Можешь ориентироваться по этой башне. Если считать, что башня – северное крыло, то спальни девочек – восточное. Ровно напротив нас, в западном крыле здания, расположены спальни мальчиков.