Убивая Ноябрь - Мэзер Адриана

Пока мы идем, я считаю двери и повороты, подмечаю то трещину в стене, то чуть более крутую ступеньку. На ярмарках все дети обычно таскались за мной, потому что мне достаточно было один раз обойти территорию, чтобы запомнить, где что находится. Папа говорит, это оттого, что я как одержимая изучала и запоминала каждый сантиметр леса у нас за домом, а ориентироваться в лесу в миллиард раз сложнее, чем в здании или на сельской ярмарке.

Лейла доходит до конца коридора, спускается на три ступеньки вниз и сворачивает налево.

– Полагаю, что расписание занятий здесь совсем не похоже на все, к чему ты привыкла. Некоторые занятия следуют друг за другом, но чаще всего между уроками делают перерыв, потому что они почти всегда требуют значительных физических усилий. Самые загруженные дни здесь – с понедельника по пятницу, в выходные занятий меньше. Но преподаватели могут в любой момент вызвать учеников на импровизированное испытание. – Она убирает выбившуюся прядку волос. – Мы входим в северное крыло. Здесь расположены классы и кабинеты преподавателей. – Она указывает на стену. – А в южном крыле общие помещения – обеденный зал, библиотека, оружейные и так далее.

Я резко останавливаюсь.

– Погоди. Что еще за оружейные?

Она тоже останавливается.

– У нас довольно обширная коллекция рапир. И едва ли не лучшие в мире луки и ножи.

Чувствую, как мой рот расползается в улыбке. Я в жизни не держала в руках настоящую рапиру. Папа позволял мне упражняться только с деревянной, и я немало их переломала, потому что упражнялась очень охотно. Где, говорите, у вас тут целая комната ножей и луков? Мне туда.

– Но вот яды могли бы быть и получше, – продолжает Лейла, словно беседуя сама с собой. – Правда, сейчас об этом не стоит и говорить, ведь до того крыла мы доберемся только в обед.

Улыбка разом сползает с моего лица.

– Яды?

– Я слышала, что в следующем семестре программу расширят, значит, все еще может измениться. – Она говорит так, словно речь о самом обыденном предмете.

Насколько я понимаю, учить обращению с ядами имеет смысл в двух случаях – если ты собираешься эти яды применять или если считаешь, что кто-то может подсунуть яд тебе. Ни та ни другая причина мне вовсе не по душе.

– А ради чего нам изучать яды?

Она смотрит на меня так, словно не верит, что я это всерьез.

– Ты рада, что мы работаем с ножами, но не понимаешь, зачем изучать яды? Если ты пытаешься изобразить наивность, у тебя не слишком-то здорово получается.

Пристально смотрю на нее:

– Обращаться с ножами, стрелами и рапирами – полезное умение. А яды нужны исключительно для того, чтобы вредить другим людям.

– Конечно. А ножи – для щекотки, – с безразличным видом отвечает она и шагает дальше. – У тебя встреча со специалистом по тестированию. Его кабинет в конце этого коридора.

Я хватаю ее за запястье, но не успеваю удержать – она мгновенно вырывается. И глядит на меня в упор. А я впервые обнаруживаю на ее лице признаки хоть какого-то чувства.

– Никогда так не делай.

– Не брать тебя за руку? Ладно, прости. Но можешь прервать экскурсию, а? Что тут у вас за история с ядами и наказаниями по принципу «око за око»? – Ощущение, что в этой школе что-то не так, нарастает с каждой минутой. У меня возникает смутное подозрение, что я чего-то не знаю об этом месте, хотя должна бы. – И с гибелью учеников? Знаю, мне нельзя спрашивать, кто были эти ученики и все такое, но ты можешь хоть что-то мне объяснить? Мне уже пора нервничать или как?

На мгновение мне кажется, что она растерялась.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать.

– Правду. Зачем нашим родителям отправлять нас в изолированную от внешнего мира школу, в которой все правила подразумевают, что нам неминуемо грозит опасность? Мне не нравится не знать, где я оказалась, но еще больше не нравится мысль, что мой отец скрыл от меня информацию.

– Здесь опасностей меньше, чем где бы то ни было, – говорит Лейла с таким видом, будто я оскорбила ее в лучших чувствах.

– Мне так не кажется.

Она наклоняется ко мне и ровным голосом говорит:

– Я просила тебя больше не изображать наивность.

– Я ничего не изображаю. – Замолкаю, подбирая слова. Нутром я чую, что нужно идти ва-банк. – Мне жаль, что мои вопросы тебя раздражают, но, раз уж моего отца здесь нет…

– Говори тише. – Ее голос звучит повелительно, гневно. Она оглядывает пустой коридор и с силой, которой я от нее не ожидала, тащит меня обратно на лестницу, по которой мы сюда пришли. – Может быть, ты не притворяешься. Может быть, ты действительно не знаешь. Но глупость – не оправдание. – Она говорит чуть слышно, почти шепотом, но в ее тоне явно слышится обвинение.

– С чего ты взяла, что я притворяюсь, задавая все эти вопросы? Зачем мне это делать?

– Я ничего тебе не скажу, запомни, – шипит она в ответ. – Но, упомянув своего отца, только отца, ты дала понять, что твоя мать, вероятнее всего, мертва. Теперь я кое-что о тебе знаю. А еще знаю, что, судя по твоей речи, ты выросла в Америке. Одежда, в которой ты приехала, позволяет сделать вывод, что ты привыкла к холодному климату, а если учесть конкретные предметы твоего гардероба, ты скорее из сельской местности, чем из крупного города. Черты лица подсказывают, что твои предки родом из Западной Европы. Я бы сказала, из Южной Италии, если учесть цвет твоих глаз и волос. Это сужает круг поиска до нескольких Семей, к которым ты можешь иметь отношение. Мне продолжать?

Я таращу на нее глаза. Кто такая – нет, что такое эта девушка?

– Семьи? Какие еще семьи?

Она распахивает глаза, сжимает кулаки.

– Ты слишком громко говоришь и ведешь себя крайне неосторожно. Ты ни при каких обстоятельствах не получишь от меня информацию. Неплохая попытка, но ты проиграла.

Ее слова колют меня, как иглой.

– Подожди…

– Этот разговор окончен, – отрезает она. – Не могу поверить, что директор Блэквуд поселила нас вместе. – И она быстро шагает прочь.

Черт. Похоже, я облажалась. Обаяние тут не работает, давление тоже. Поднимаю руки в знак того, что сдаюсь.

– Слушай, я правда не пытаюсь тебя взбесить. Вот честно. Моя лучшая подруга говорит, что порой я давлю на людей так сильно, что буквально загоняю их в угол. Я постараюсь остыть и не буду больше заваливать тебя вопросами. Но я с тобой не играю и не понимаю, во что я такое «проиграла».

Прежде чем она успевает ответить, двери вокруг нас начинают открываться, и в коридор выходят ученики, одетые в точно такую же одежду и такие же плащи, что и мы. У них что, урок закончился? А я даже звонка не слышала. Но я привыкла к тому, что на переменах ученики вопят, толкаются и смеются, а здесь все говорят очень тихо и двигаются крайне осмотрительно.

Лейла аккуратно прокладывает нам путь среди до странного тихих школьников. Взгляды, которые они на меня бросают, так неприметны, что, если бы я их не ждала, ни за что бы не сообразила и решила бы, что мои новые соученики вообще меня не замечают. В моей школе на каждого новенького пялятся с раскрытыми ртами – не то что здесь.

Поеживаюсь. Мне становится не по себе – и потому я снова задумываюсь, зачем все-таки папа отправил меня сюда. Это похоже на тест, своеобразный способ доказать мне, что он был прав, когда всю мою жизнь убеждал меня, что я слишком доверчива. Я почти слышу, как он говорит: «Погляди внимательно на это место, а потом докажи, что я ошибаюсь, говоря, что людям всегда есть что скрывать». Странно вот что: хотя мы с папой частенько не сходились во мнениях, когда речь шла о том, кому следует доверять, мне все равно всегда казалось, что он втайне гордится тем, что я во всех вижу только хорошее. Но, может, я ошибалась.

– Лейла, – произносит какой-то парень, подходя к нам, и я мгновенно выныриваю из собственных переживаний.

Он удивительно похож на Лейлу – всем, кроме роста: она ниже меня дюйма на три [4], а он на столько же выше. Но у обоих одинаковая царственная осанка, одинаковые заостренные черты лица.