Сердце пустоты - Джукич Алиса

Альма будто перестала дышать, уставившись на меня во все глаза. Как и обещал девушке, я вернулся из офиса компании ровно в пять, подтверждая свою выработанную с пеленок пунктуальность.

Вероника – невысокая пожилая женщина с густыми седыми волосами, работающая в «Фантоме» горничной уже более десяти лет, с порога набросилась на меня с возмущениями о том, что я не предупредил ее о гостье.

– Разве мадемуазель Белроуз еще не уехала? – удивленно спросил я пяти минутами ранее и с щелчком закрыл зонт, стряхивая с него капли. Дождь безустанно барабанил по навесу над крыльцом.

– Нет. Уже минут сорок под ливнем в саду возится, – объявила горничная, перекрыв собой проход в дом. Вероника почесала затылок, искренне не понимая, что именно заставляло незнакомую девушку не покладая рук работать в такую непогоду.

– Приготовь теплую одежду и завари травяной чай, – скомандовал я. Горничная недовольно нахмурила высокий лоб, поэтому пришлось добавить: – Пожалуйста.

Вероника что-то буркнула мне в спину, но я не расслышал ее старческое ворчание из-за шума ливня и спустился с крыльца, снова раскрыв зонт.

Альму я нашел на аллее сада, глубоко погруженную в собственные мысли. Она нежно касалась кончиками пальцев лепестков живой розы и вздрогнула, когда я спрятал ее под зонтом.

– Простите, я уже собиралась уезжать… – после странного вопроса о «демоне» смущенно выпалила Альма. Меня совсем не удивило, что и до Белроуз дошли вздорные доводы горожан, но верила ли она им?

Пока я рассуждал, девушка внезапно подорвалась с колен. Мы оказались болезненно близко друг к другу. Ее джинсовый комбинезон напоминал грязную вымокшую тряпку, а под ногтями девушки черным скопилась земля. Заметив, что я надменно разглядываю ее руки, она рывком завела их за спину и задрожала.

От холода или смущения? А может, от всего сразу.

– Только заберу спортивную сумку. К слову, я взяла пробы почвы в самых загубленных участках сада, и если удастся завтра с утра отвезти колбы в лабораторию университета естествознания, то это положит начало всему восстановительному процессу. Виной поголовного увядания растений могут служить редкие ядовитые сорняки или вредители, а может… – Признаюсь, дальше я не слушал, сосредоточившись на пухлых, подрагивающих от холода губах девушки. Альма говорила без умолку, точно боялась, что, если остановится, я начну задавать вопросы, а может, таким образом старалась разрядить повисшее между нами в воздухе напряжение после стольких лет привычного игнорирования.

Чем пристальнее я смотрел, тем сильнее румянились ее щеки, а размазанная под глазами тушь и общий вымокший вид вызвали желание крепко обнять Альму и спрятать ее от всего мира. Как было всегда…

Я резко оборвал свои мысли, пока они не зашли слишком далеко, а затем остановил льющийся из девушки словесный поток:

– Боюсь, не получится.

– Что не получится? – озадаченно уточнила Альма. Она шагнула назад, но ее тут же окропил дождь, и Белроуз вернулась под зонт. От натиска стихии растения вокруг нас гнулись к земле, а сухие ветки деревьев с протяжным стоном ломались. Альма сожалеюще посмотрела на розу и, пока я не начал объясняться, развернулась и наклонилась к цветку, вновь подставляясь под обрушающиеся с неба капли.

Она вытащила из кармана целлофановый пакет и натянула его между соседствующими с розой мертвыми стебельками петунии, соорудив для нежного цветка подобие зонта.

Умилило ли меня это зрелище? Не знаю.

Мое сердце давно зачерствело, свыкнувшись с тем, что я не достоин любви и все, кто выкажет мне подобное чувство, будут рано или поздно разбиты горем.

Мне пришлось встать к Белроуз вплотную и наклонить собственный зонт, чтобы хоть как-то защитить девушку от непогоды.

Через минуту Альма выпрямилась и вдруг странно воззрилась на меня. Ее взгляд скользнул по моей белой рубашке, задержавшись на шраме, уходящем под воротник. Я сделал вид, что не заметил ее дрогнувшего горла, и больше не стал тянуть с разъяснением:

– Уехать сегодня. Напоминаю, что подъездную дорогу к особняку размывает от сильного дождя и требуется время, чтобы машины не буксовали в грязи. Мне пришлось оставить свой «Порше» на съезде с асфальтированной дороги и идти сюда пешком. – Подбородком я указал на свои ботинки и брюки, к которым налипла грязь. – Боюсь, вам подобный подвиг в одиночку не повторить, придется идти через лес, тем более уже смеркается.

– Но вы могли бы одолжить мне зонт и проводить…

Я вскинул руку, прерывая ее.

– В такую погоду такси за пределами Парижа придется ждать часами, а лично я возвращаться в город не планировал. Безопаснее будет переночевать в особняке. – Мой голос странно шелестел от напряжения, точно ветер в сухих кустарниках. Я одновременно желал загнать девушку в ловушку, напомнить об убийстве, растормошить ее, побудить раскрыть тайну смерти моих родителей и опасался остаться с Альмой под одной крышей. Ведь она могла узнать правду обо мне – увидеть меня жалким и сломанным.

– Я не вернусь в особняк, – твердо заявила Белроуз и отвернулась, кутаясь в мое пальто.

– Понимаю. Я тоже долго не мог переступить порог дома, где когда-то был счастлив. – Альма заинтересованно взглянула на меня через плечо. – Но страхи порождают не только темные воспоминания, иногда они взывают к возможности понять, что именно закалило нас. Они как боль – указывают на еще не зажившую рану, которая требует лечения.

Альма шмыгнула носом и слишком резко ко мне развернулась. Если бы не приличная разница в росте, наши губы непременно бы встретились, а так – Белроуз лишь приложилась лбом о мою грудь.

– Ау, – простонала она, потирая место ушиба, а я застыл как вкопанный от этого будоражившего нервы звука. Была ли причиной моей острой реакции на девушку давняя тайна или тот факт, что я слишком долго не выпускал ее из головы, размышляя, как сильно она изменилась со временем?

Вернув самообладание глубоким вдохом, понял, что не смогу отпустить ее сегодня. Уж слишком сильно эта растрепанная девушка меня интриговала. А как давно я мечтал банально поговорить с Белроуз, но мы оба выросли слишком упертыми, слишком ранимыми…

Однако Мышонок должен был попасть в мышеловку.

– Ладно, зайду с козырей. У меня есть имбирное печенье и заварные эклеры, ты ведь их еще любишь?

Наградой за мой переломленный угрюмый нрав стала легкая улыбка Альмы.

– Просто не смотри туда, – посоветовал я Белроуз, оставляя сложенный зонт на пуфе возле входной двери.

Альма заламывала пальцы и, не моргая, вглядывалась в темноту коридора, ведущего к гостиной.

С тех самых пор в особняке мало что поменялось: все тот же темный паркет, скрипящий под ногами, тяжелые портьеры цвета вина, поглощающие дневной свет, раздвоенная лестница, устеленная мягчайшим ковром, дорогая мебель с золотыми ножками и застывшее в этих обшитых деревянными панелями стенах время.

Альма перевела взгляд на пылящуюся возле входа на кухню кривую фарфоровую вазу с орнаментом летящих птиц и вздрогнула. В детстве она случайно попала в нее мячом, разбив сие творение искусства на осколки. Она так горько плакала, что мне пришлось взять у отца в кабинете клей и собственноручно склеить вазу, пока родители не вернулись из магазинов. Получилось ужасно. Конечно, мать сразу заметила нашу «шалость», но акцентировать внимание на ней не стала, ведь мы не заметали следы, а пытались все исправить.

Отличная жизненная установка, но в реальности все выходит иначе…

Робко сняв мое пальто, Белроуз повесила его на рогатую вешалку, точно все еще сомневалась в правильности решения переночевать в особняке. Пока я избавлялся от грязной обуви, Альма защитно обхватила себя руками. Спасая от необходимости что-то говорить, в холле появилась взбудораженная Вероника и сразу перешла к делу:

– Мадемуазель Белроуз, я подготовила для вас комнату на втором этаже. И вот, – горничная продемонстрировала стопку одежды в своих руках, – позаимствовала у Эрика его старые подростковые штаны и футболку. Вы не переживайте, они выстираны и поглажены.