Как пахнет ветер - Хоуп Ани

В груди свинцом разливается печаль: да и на что я рассчитывала – что мы окажемся соседями?

– Так вот откуда ты знаешь итальянский.

– Si, signorina! Лето я проводил с матерью в Италии, а осенью отец увозил меня в Торонто, к началу хоккейного сезона.

– Заядлый болельщик?

– Скорее несостоявшийся чемпион. У таких с рождением детей появляется миссия – воплотить свои несбыточные мечты через них.

– Так ты хоккеист? Вот уж не сказала бы.

– Ты права. Я – горькое разочарование своего отца, но я не ропщу. Да и он, кажется, уже смирился с тем, что я выбрал свой путь. Ты голодна? – вдруг спрашивает Марсель.

– Безумно!

– Тогда сделаем остановку! – Он кивает в сторону домика с яркой неоновой вывеской. – Здесь готовят потрясающую пиццу, пальчики оближешь.

В пиццерии несмотря на утро полно народу. Нам достается последний столик не с самым удачным расположением, но я так голодна, что ела бы и стоя на улице.

– Я бы заказала кусочек фирменной пиццы и выпила колы, – произношу я, безнадежно рассматривая меню на итальянском языке.

Марсель неодобрительно цокает языком.

– В Италии не принято заказывать пиццу порционно. У каждого за столом должна быть своя пицца.

– Какой вздор! А если я хочу попробовать несколько видов? Лопнуть от обжорства или притащить друзей, чтобы обменяться кусочками под столом? – смеюсь я.

– Что поделать? Каждая нация непримирима в каких-то вопросах. У нас это кулинария: итальянцы чтут традиции и ревностно относятся к рецептуре. Вот, например, придуманную одним канадцем пиццу с ананасами ты не встретишь ни в одном приличном итальянском заведении.

– Почему?

– Из-за кисло-сладкого вкуса, который не сочетается с классическими ингредиентами вроде оливок, грибов и зелени. Табу распространяется также на кетчуп и майонез, но тут все очевидно.

– Забавный вы народ! Так что же мне заказать?

– Если ищешь совет, то бери «Неаполитанскую»! Здешний пиццайоло формирует лепешку руками, а не скалкой. Выходит изумительно тонкое тесто с хрустящим краем. А соус из помидоров «Сан-Марцано» не оставит тебя равнодушной. Giuro!

Я откладываю меню за ненадобностью.

– Кола, как понимаю, тоже отменяется?

– Попробуй кинотто. Та же газировка, только на основе апельсинов и мирта. Горьковато, но необычно.

Мы делаем заказ, и пока пиццайоло крутит нам пиццы и запекает их в печи, болтаем обо всем подряд.

– Как твои родители справляются с разлукой?

Марсель, мечтательно расслабленный всю дорогу, вдруг настораживается. Его цепкий проницательный взгляд пробирает до костей.

– Никогда не интересовался их формулой счастья. Они по-прежнему любят друг друга. Вот уже 40 лет.

– Невероятно!

– У моей матери пылкий темперамент. Она обожает жару, вино и ненавидит Канаду. Отец не жалует алкоголь, не переносит сиесту и восхищается матерью. Возможно, в их случае сработал закон противоположностей. Они разные, как лед и пламень, но как-то притянулись друг к другу.

«Интересно, на кого он похож больше?»

– Все хорошо? Ты выглядишь расстроенной.

– Твоим родителям можно позавидовать, раз им удалось сохранить чувства.

– Твоим повезло меньше?

– Моих объединяет иная страсть.

– И какая же?

– У нас, можно сказать, целая династия акушеров. Живи ты Нью-Джерси, то хоть раз слышал бы о Магдалене и Дэвиде Фростах.

– Вряд ли я воспользовался бы их услугами, – смеется Марсель. – Какие они?

– О! Если Маргарет Тэтчер прозвали «железной леди», то мама получила бы звание стальной.

– А отец?

– Моя отдушина.

Нам приносят заказ, и какое-то время мы оба предаемся грехопадению, ублажая изголодавшиеся чрева.

– У тебя очень важная профессия, – произносит Марсель, покончив с трапезой. – Помогать жизни явиться на свет – это божье благословение вроде художественного или музыкального дара.

– Наверное, ты прав.

– Должно гордиться своим ремеслом, но ты как будто ему не рада.

– Я иду проторенной дорожкой. Если ты в детстве мучился, оттого что не знал, где твое место, то я – оттого что за меня это место выбрали.

– Но…

– Не всем хватает смелости пойти против семьи, – я с грустью улыбаюсь Марселю, ведь признавать слабость и нерешительность стыдно и неприятно. – Даже вы не принимаете экспериментов в рецептах, чтя вековые традиции национальной кухни. А моя мать может быть чересчур убедительной, если считает то или иное решение лучшим. Мои идеи для нее как тот ананас. Должно быть, я сотворена из меди, раз не смогла отстоять право выбора.

Слова вылетают сами собой. Я чувствую, что мне нет смысла скрывать от Марселя правду, ведь он видит меня насквозь. А он вдруг придвигает свой стул к моему и, оказавшись совсем близко, берет меня за руку.

– Ты забываешь, что сам по себе ананас вкусный, его не обязательно добавлять в пиццу. А еще есть куча других блюд, где он будет к месту. И сравнив себя с медью, ты не учла, что к мягким металлам относится и золото. Возможно, ты себя просто недооцениваешь.

В жизни бывают мгновения, которые хочется, как любимую песню, поставить на повтор. Если меня однажды спросят о том, что из моей жизни я хотела бы повторить, то я без раздумий отвечу – это утро в провинции Беллуно.

Плотно позавтракав, мы возвращаемся в машину. Но наш разговор, по всей видимости, не выходит у Марселя из головы. Он заводит мотор и, выехав на дорогу, обращается ко мне с внезапным воодушевлением:

– Я нашел один плюс в твоей профессии!

– Надо же, один таки отыскался!

– Не сомневаюсь, что ты перечислишь с десяток, но все они будут из разряда «хорошо оплачивается», «престижно» и, возможно, «сакрально».

– Другими словами, перечислю с десяток банальностей? – посмеиваюсь я.

– Mamma mia! Все же ты перевернешь! Я имел в виду примеры, лежащие на поверхности. То, что первым приходит в голову. Но представив тебя принимающей младенца и передающей его матери, я вдруг подумал, что ты вполне себе можешь шутить на рабочем месте, чего не сказать о других врачах. Вообрази хирурга, который веселится над разрезанным пациентом!

Я закатываю глаза. Знал бы он, что творится в операционных!

– Представь себе, хирурги тоже люди. Только времени на рабочем месте они проводят больше, чем за пределами больничных стен. Друзьями чаще становятся коллеги. И где же им еще болтать и шутить? Что касается моей работы… Принято считать, что день родов – большой праздник: отцы получают долгожданных наследников или любимых принцесс, однако никто не говорит о потерях и ужасах, сквозь которые проходят некоторые женщины. И тогда врач уже не божий посланник, а проводник в ад. Ты бы видел глаза матери, потерявшей ребенка в первые часы его жизни, или той, которой приходится рожать мертвое дитя. Как видишь, минусов не меньше, и шутки в операционной не самое страшное, что может произойти.

– А ты говоришь «из меди». Я бы не выдержал.

– Со временем почти ко всему привыкаешь.

– Почти ко всему?

– Да. Мне до сих пор не удалось свыкнуться с мыслью, что я не в силах помочь всем, даже если приложу все свои силы. Сначала мне казалось, что все дело в опыте, ведь я еще не получила лицензию врача. Но потом я стала наблюдать за мамой и заметила, как она уходит в себя после таких смен. Дома она часами ни с кем не разговаривает, чтобы на следующий день как ни в чем не бывало заступить на пост. Я вижу ее улыбку и знаю, что она ненастоящая. Иначе нельзя, ведь на нее смотрит весь персонал, ученики и роженицы. Но я так не могу – меня выворачивает наизнанку от боли, которая порождает лишь боль. И приближаясь к заветной цели будущих врачей, к получению лицензии, я все чаще задаюсь вопросом – смогу ли я посвятить всю жизнь акушерству и улыбаться, как мама, в то время, пока душа разрывается на части?

Наш разговор приобретает серьезный оборот, я совсем не намеревалась вываливать на него гнетущие меня долгое время мысли. Но, как ни странно, Марсель не пугается их, обращаясь в терпеливого, понимающего слушателя. Даже если наши пути разминутся с окончанием отпуска, я навеки останусь благодарна ему за то, что он выслушал меня.