Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

— Вам просто хочется увидеть её в клетке, да? — с едва заметной улыбкой спросил Пав, опуская глаза, чтобы скрыть свою дерзость.

— Ты покойник, Ворлег! — рассмеялся Гарид. — Ты слишком хорошо меня знаешь.

Пав воспринял оскорбление с каменным лицом. Это слово Гарид употреблял только с любовью, хотя оно и означало сорняк, засоряющий канализацию в южном полушарии.

--

Первые три ночи после возвращения из сарая я спала на цепи под верстаком, запястья снова примотанные к бёдрам. Пол был ледяным, а эти проклятые шарикоподшипники так и липли ко мне, словно у меня в заднице был магнит. Чёрт, может, мой пояс заодно и намагнитили специально для такого случая? Я бы ничуть не удивилась, узнав, что это идея Хозяина.

Целыми днями я в отчаянии пыталась сгрести эти демонические штуки в совок, а ночами — выковырять их из-под себя. При всей своей склонности к безрассудству, я умею учиться на ошибках. Что бы я ни натворила в будущем, но шарикоподшипники по полу я больше никогда не рассыплю. Это я вам серьёзно говорю.

Я три дня не вставала с колен. Справлять нужду мне разрешали в лоток в коридоре, а ела я из миски под верстаком. Когда боль становилась совсем невыносимой, мне подкладывали подушечки под колени. В остальном я занималась унизительным сбором мусора, и единственным, что подгоняло меня, был прут в руках Пава.

Поначалу его жёсткая, безжалостная дисциплина казалась мне предательством. Где же наши особые отношения? Где милый питомец, выпрашивающий лакомства умоляющим взглядом, которому всё прощалось? Всё кончилось. В каждом ударе чувствовалась сила, и каждый удар говорил мне: Пав не прощает. Пав чувствует себя преданным. Меня захлестнуло чувство вины за то, что я так сильно толкнула этого мягкого человека. Но в конце концов я была благодарна ему за это настоящее наказание, за то, что последний кусочек незаслуженного мной снисхождения был стёрт в порошок.

В минуты, когда силы оставляли меня, я, пошатываясь, подползала к нему по груде обломков, прижималась дрожащей щекой к его лодыжке и тянулась вверх, подставляясь под удары.

Туже

Когда меня наконец вернули в дом, они держали меня в путах невероятной жесткости. Однажды я подолгу стояла в холле, согнувшись пополам, с руками, вытянутыми вертикально вверх за спиной и привязанными от локтей до запястий к столбу позади головы. К кольцам в моих сосках они прицепили флоггер и плеть, чтобы каждый проходящий мог воспользоваться ими с удобством. Казалось, целью было заставить меня кричать как можно громче, несмотря на капюшон и кляп. В тот день моя обвисшая грудь пострадала не меньше, чем задница.

Сначала, когда на меня надевали капюшон, я с радостью узнала руки Хозяина. Я узнала его руку, когда он затягивал ремни. Узнала её, когда он хлестал меня плетью. Узнала его пальцы, когда он оставлял на мне синяки. Даже после того, как он ушёл, я всё ещё чувствовала на себе его руки — они придавали мне форму, очерчивали меня ударами. И восторг нарастал, распирая моё скованное тело изнутри. Мне хотелось танцевать от радости, но я могла лишь дрожать и извиваться, заставляя плеть и хлыст раскачиваться в такт.

В тот период мне не позволяли вставать на колени между его ног и ублажать его ртом со всей нежностью, на которую я была способна. К моему стыду, вместо этого он вставлял мне в рот кольцевой кляп — достаточно большой, чтобы вместить его член, — привязывал меня ремнями и трахал прямо в лицо. Пояс верности, само собой, снимали только для гигиены и для грубого анального секса время от времени. Постепенно сексуальные мучения вернулись в полном объёме, а оргазм стал далёким воспоминанием.

Однажды я несколько часов провисела, подвешенная за запястья и лодыжки почти параллельно полу. Вскоре я потеряла ориентацию: мне казалось, будто я превратилась в четвероногое существо, которое пытается упасть на потолок, но какая-то странная антигравитация мешает этому. В тот день Хозяин долго и изощрённо наказывал меня, пробуя на моей заднице разные приспособления. Он снял с меня пояс и мучил клитор, одновременно вводя что-то в анус и влагалище. Я могла лишь слегка шевелить руками и ногами да беспомощно извиваться.

Я быстро выбилась из сил, но не могла избежать его пыток. Ненадолго он опустил меня, чтобы я отдохнула, лёжа на покрасневшей заднице, с задранными в воздух руками и ногами. Затем поднял снова. Мои ноги были широко раздвинуты; он крепко пристегнул кольца половых губ к моим бёдрам и пробовал на обнажённой плоти разные вещества: жгучие соусы, лёд, обжигающе холодное масло. В конце концов он осторожно смыл всё — настолько осторожно, чтобы не дать мне кончить, — и, немного опустив меня, вошёл сзади. Он трахал меня долго, очень долго, и мои груди болезненно подпрыгивали в такт его плети.

На следующий день в саду вместо того, чтобы привязать меня к столбику, как раньше, они туго и больно стянули мои груди вокруг толстого шеста. Так туго, что кольца в сосках сошлись с другой стороны. На уровне моего рта из шеста торчал шарик-кляп, судя по всему, намертво к нему прикреплённый. Он не двигался, когда я поворачивала голову. Кольцо в носу и ошейник тоже крепились к шесту, не позволяя мне отвести голову в сторону. Руки, конечно, были крепко связаны за спиной.

Я простояла на коленях, лицом к этому проклятому шесту, несколько часов. Меня поставили с краю, в тени под нависающей крышей. День был тёплый, но нежаркий. Хозяин, его слуги и друзья время от времени проходили мимо или сидели в креслах. Пав стриг живую изгородь. Арлебен вынес на улицу экран и работал за ним. Я наблюдала за ними из-за столба, не смея опустить голову, с болью в груди, плечах и коленях. Натяжение между сосками было таким сильным, что, казалось, вот-вот порвёт их. Но, полагаю, они просто хотели, чтобы я подышала свежим воздухом.

Меня постоянно держали в такой тесноте, что когда появилась клетка, я даже обрадовалась. В ней я могла хоть немного пошевелиться. Она была примерно такого же размера, как та, в которой меня везли на продажу. Меня даже накрыла лёгкая грусть — воспоминание о первом дне на Хенте, об аукционе и о том, как я возвращалась домой с Хозяином.

Я вспомнила те оргазмы…

Удивительно, как много всего изменилось с тех пор. Я, например, совершенно отвыкла от речи. С кляпом или без, я уже сто лет не пыталась говорить. У меня появился новый, скудный набор невербальных сигналов, и, кажется, моя потребность в общении свелась к доступным формам. То, чего хочу я, всё равно не имело значения. Важно было понимать, чего хочет он. И я стала предельно внимательна к его сигналам, к сигналам всех вокруг, бездумно подчиняясь жестам и односложным командам.

Я была выдрессирована, как одна из собак Павлова. И давно перестала пытаться понимать, о чём говорят люди. Я не только не выучила язык Хозяина, но и начала забывать свой собственный. Многие вещи на ранийском я уже не могла назвать. Моё мышление наполнилось образами, чувствами, воспоминаниями и предвкушением ощущений. Иногда мои дневные грёзы были похожи на ночные сны: красочные, обрывочные, примитивные.

Хотя во снах всё же присутствовал какой-то язык. Мне часто снилось, как ранийцы — матери, сёстры, судьи — говорят со мной, и злятся всё сильнее, потому что я не отвечаю. Дома это сочли бы вызывающей угрюмостью, что было недалеко от истины. Во сне я и правда не могла их понять. Я узнавала отдельные слова (чаще всего — «плохая девочка»), улавливала эмоциональный посыл, но все детали ускользали.

--

Гарид осмотрел клетку и её обитательницу. Пав, как всегда, сделал добротную, качественную работу. Размер был идеальным — сидеть прямо было невозможно, но места хватало, чтобы сидеть на корточках, есть и при необходимости пользоваться горшком. В стенках имелись прорези для контейнеров.

Его рабыня лежала, свернувшись калачиком в тесном пространстве. Неподвижная, расслабленная, но каждое его движение отслеживала взглядом. Казалось, она чувствует себя в клетке вполне комфортно. И это хорошо — ей предстояло проводить там много времени.