Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

— Другой хозяин?

В толпе раздался смех, узнавший намёк. Гарид почувствовал, как рабыня напряглась, когда он сам сжал её грудь, ягодицы и бёдра, и колокольчики на сосках зазвенели. Чьи-то пальцы скользнули вдоль ремня, но упёрлись в пояс верности, вызвав лёгкое, но отчётливое разочарование.

— Ладно, дай-ка я попробую, как она двигается.

Гарид почувствовал, как она слегка расслабилась, когда чужие руки исчезли. Он успокаивающе погладил её по груди, и она глубоко вздохнула. Он тоже немного успокоился, забрался обратно в повозку и снова пустил её в галоп. На этот раз он довольно быстро перевёл её на рысь, и её вскрики от боли приятно дополняли скрип упряжи и звон колокольчиков. В этом странном месте, среди пугающих новых ощущений, она слегка подзабыла выученное. Резкие напоминания Гарида быстро заставили её поднимать колени и точно ставить ноги. Рукавицы на спине вздрагивали при каждом ударе, но она держала ритм. Как всегда, вид её бега в таких тисках приводил Гарида в восторг: скованные плечи двигались вперёд-назад в замедленном ритме, бёдра отяжелели от дышел.

Когда Гарид во второй раз обогнул трассу, он увидел, что на стартовой линии уже выстроились две другие повозки, и остановил свою рабыню рядом с ними. Она даже не запыхалась — только разогрелась. Он не обращал внимания на возню с упряжью, на шутки и советы толпы, просто крепко держал её, положив длинный хлыст на круп. Он чувствовал её нервозность через поводья. Она никогда раньше не участвовала в гонках. Он легонько постукивал хлыстом по её боку, пока остальные готовились. Она жевала удила, вытягивала шею, насколько позволял повод, и слегка повела плечами, максимально расслабляя мышцы в упряжи.

И они стартовали. Она бы слишком напряглась, если бы он сразу погнал её в быстром темпе. Так или иначе, она набрала скорость, отставая от других всего на секунду-другую. Её соперницы были чуть крупнее. Как только они разогнались, он резко дёрнул её — вправо, влево, вправо, влево, — и она рванула вперёд, сверкая стройными округлыми бёдрами. Они догоняли двоих. Он направлял её на каждом повороте. Он знал по опыту: она почти ничего не видит из-за слёз и шор, и это ему нравилось. Хвост раскачивался, и Гарид с наслаждением ощущал, как фаллоимитатор держится на месте, а тонкий стержень внутри неё достаточно толстый, чтобы мучить, но не настолько, чтобы дать кончить, как бы сильно он ни хлестал и как бы быстро она ни бежала.

Он довёл её до предела, нанося точные удары по внутренней стороне бёдер, заставляя обогнать одну из повозок как раз перед финишной чертой. Другая была далеко впереди. Но, по крайней мере, они не последние.

Рука с поводьями потянула её голову назад, она замедлилась, тяжело дыша, слегка качнувшись в сторону, когда остановилась. Он сильно ударил её по груди с этой стороны, и она выпрямилась, хватая ртом воздух. Он нанёс ещё два осторожных, но жгучих удара — для науки. Колокольчик на этой груди звонко звякнул при каждом ударе. Он слышал, как она плачет, стоя прямо, ноги вместе, грудь вздымается, но в остальном неподвижно. Хорошо.

В тот день я участвовала ещё в двух забегах. Ни в одном не победила, но была среди остальных, так что, думаю, не опозорилась. Хозяин, кажется, был доволен. Я очень обрадовалась, когда меня вытерли и приковали в маленьком стойле с соломой, на которой можно было отдохнуть. Я немного вздремнула. Всё болело, особенно правая грудь. Смутно припоминала, что он ударил меня туда, когда я споткнулась после первого забега. Нужно стараться изо всех сил, чтобы не ошибаться. Я чуть сместилась, убирая грудь с соломы. Промежность была влажной и податливой под жёсткой хваткой ремня. Я сжала внутренние мышцы вокруг фаллоимитаторов, которые всё ещё были во мне, и поёрзала.

Через некоторое время принесли еду, разложили по мискам. Все рабы ели вместе, и я тоже. Я слышала, как они тихо переговариваются, и на минуту это сбило меня с толку. Что-то странно знакомое… Паника! Рабы говорили на ранизском! О боже, я их понимала! О нет, мне нельзя — ранизский означал боль… Я опустила голову и принялась торопливо есть. Я была так расстроена, что еда с трудом проходила в горло, но я всё же уловила несколько слов: что-то о сегодняшнем вечере, вопрос, чего кто-то захочет… потом голоса резко стихли.

Я почувствовала, как сзади на плечи легли руки Хозяина. Он откинул мою голову назад, повернул к себе, присел рядом на корточки и переводил взгляд с одного глаза на другой, что-то высматривая. Затем он сильно ударил меня по лицу. Потом потянулся назад, поднял с пола капюшон и натянул мне на голову. Капюшон был с толстыми накладками на ушах и повязкой на глазах, но без кляпа. Он застегнул его и, закончив, толкнул меня головой вниз, давая понять, что я должна снова уткнуться в миску.

Я, всё ещё дрожа, слизывала с губ остатки еды. Ещё один опасный момент, связанный со свободой, был предотвращён. Я слышала понятные мне звуки — слова из моего прошлого. Команды, которым он меня научил, были словесными поводками, а не языком. Я до сих пор вздрагивала, когда эти звуки повторялись в моих затуманенных ушах. Рабы не разговаривают! Или разговаривают? Очевидно, другим рабам разрешалось говорить, по крайней мере друг с другом, а может, и с хозяевами! Что это значит? У них тоже бывают оргазмы? Я не видела ни одного другого пояса верности. Спят ли другие рабыни со своими хозяевами, в их объятиях?

Глаза защипало, я шмыгнула носом и ощупала языком пустоту во рту. Я знала, что не заслуживаю всего этого. Если бы заслуживала, Хозяин бы мне это дал. Я была плохой рабыней, мне постоянно об этом говорили. Очевидно, я была очень плохой рабыней. Хуже, чем другие рабы. Другие рабы, наверное, были… людьми. Я сжалась, не поднимая головы от вылизанном до блеска корыта, стараясь не думать о том, что они смотрят на меня — может, с жалостью или презрением.

После этого меня ещё долго держали во дворе на цепи, прикованной к столбу, в капюшоне — слепую, глухую и с кляпом. К счастью, руки были связаны за спиной, иначе я бы попыталась прикрыться, и тогда были бы проблемы. Я никогда раньше не стояла на улице в капюшоне, окружённая чужими взглядами, когда руки незнакомцев могли оказаться в двух шагах, а я бы и не заметила. Во дворе было многолюдно, я чувствовала это по вибрации и приглушённым звукам, но не могла понять, имеют ли они ко мне отношение. Несмотря на жару, меня трясло от страха, и я мечтала, чтобы Хозяин пришёл и запер меня где-нибудь.

Но когда я представила себя, обнажённую, привязанную к столбу, я немного успокоилась. Вокруг было много других рабов, на которых можно смотреть, и не нужно было думать, что я в центре внимания. На самом деле я была совершенно незаметна. И я всё равно ничего не могла поделать, так зачем волноваться? Я откинулась на пятки и стала ждать Хозяина.

Гарид и Терин стояли и смотрели на неподвижную фигуру в капюшоне на другом конце двора.

— Ну что, видел? — спросил Гарид.

— Что?

— Она перестала сопротивляться.

— Чему сопротивляться? Цепи? Я не заметил.

— Нет, цепям бы она не стала, не посмела бы. Даже не думаю, что захотела бы. Но она боролась с тем, что у неё отняли чувства. Это её пугает. Придётся использовать это чаще.

— На Визай это тоже действует. Понравилось?

— Очень. Удачная покупка.

Терин посмотрел в сторону дома и увидел приближающегося Мисеко с Визай на поводке. Терин с любовью окинул взглядом фигуру женщины, и его охватила такая эйфория, что он едва держался на ногах. Он повернулся к Гариду.

— Я твой должник до конца жизни, старый плут, и я не только о деньгах. Посмотри на эту малышку! Можешь пользоваться ею, когда она со мной. Я даже не попрошу взамен твою, настолько я благодарен.

— Думаю, скоро. Но спасибо, я, пожалуй, воспользуюсь твоим предложением.

Гарид не сказал, но строгое целомудрие, которое он навязал своей рабыне, иногда сказывалось и на нём самом. Её рот и задница были очень возбуждающими, и он всегда мог обезболить её влагалище, если хотел, но хороший, незамысловатый секс — с хорошо связанной женщиной — был тем, чего он желал чуть чаще, чем того заслуживала его рабыня.