Пышка для спасателя
Глава 1
Глава 1
Звук тяжелых лопастей вертолета бьет по барабанным перепонкам даже сквозь толстые стеклопакеты приемного покоя.
Этот гул всегда заставляет мое сердце биться быстрее.
Вертолет спасателей в горах — это всегда тяжелые травмы, счет на минуты и запах запекшейся крови вперемешку с морозным воздухом.
Автоматические двери разъезжаются с тихим шипением, впуская в стерильный коридор больницы хаос, холод и их.
Первым, чеканя шаг тяжелыми ботинками, вкатывает носилки он.
Егор.
Даже сейчас, в форменной куртке, перепачканной чужой кровью и грязью, он выглядит так, словно сошел с обложки журнала о суровых мужских профессиях.
Высокий, с широким разворотом плеч, волевым подбородком и холодными, пронзительными глазами цвета зимнего неба.
Идеальный. Мужественный. Недосягаемый.
Я краем глаза замечаю, как стайка молоденьких практиканток у стены синхронно затаила дыхание. В Егора влюблены все женщины нашей больницы, от санитарок до главврача.
Но я-то знаю, что скрывается за этим фасадом античного бога. Высокомерие, от которого сводит зубы, и ледяное презрение ко всем, кто не вписывается в его безупречную картину мира.
С другой стороны носилки толкает Пашка — второй пилот, лучший друг Егора и моя личная, невыносимая заноза.
— Множественные переломы, подозрение на разрыв селезенки и пневмоторакс! — бросает Егор, даже не глядя на меня.
Я мгновенно включаюсь в работу.
Перехватываю капельницу, проверяю пульс, на ходу крича санитарам, чтобы готовили вторую операционную.
Мне нужно обойти каталку, чтобы зафиксировать шею пострадавшего альпиниста, и в этот момент коридор сужается из-за брошенной кем-то медицинской тележки.
Я протискиваюсь между ней и каталкой, задев Пашку плечом.
— Осторожнее, Мариночка! — тут же кривит губы в ядовитой усмешке Пашка.
И говорит так громко, чтобы слышала вся бригада.
— Ты бы хоть дыхание задерживала, что ли, когда протискиваешься. Или живот втягивала. А то своими необъятными формами сейчас пациента добьешь. У него и так ребра сломаны, а тут еще твой бампер!
Краска мгновенно заливает мои щеки. Я кусаю губу так сильно, что чувствую привкус крови, но продолжаю крепить воротник Шанца на шее бледного, стонущего парня.
— Заткнись, Павел, — ровно говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Помоги переложить его на счет три.
— Слушай, а если мы тебе на спину мигалку повесим, ты сойдешь за машину скорой помощи? — хихикает Пашка, не унимаясь. — Габариты-то позволяют.
Я невольно поднимаю глаза, ища поддержки. Мой взгляд сталкивается со взглядом Егора. В его холодных голубых глазах нет ни капли сочувствия. Он смотрит на меня с легкой брезгливостью, как на досадное недоразумение, случайно оказавшееся на его пути.
В его идеальном мире женщина должна быть хрупкой, изящной, невесомой — как его невеста, которую он называет своей «тростинкой». Девушка, по его мнению, создана для того, чтобы ее носили на руках, а не для того, чтобы она занимала собой половину коридора.
Егор брезгливо отряхивает рукав куртки, словно одно мое присутствие может его испачкать.
— Паш, оставь ее, — наконец глубокий бархатный голос Егора режет больнее Пашкиных визгливых издевок. — У нее и так одышка от быстрой ходьбы, а ты заставляешь ее нервничать.
Егор переводит взгляд на меня, и в уголках его губ прячется жестокая, надменная усмешка.
— Моя Кристина на твоем месте уже бы все оформила и порхала дальше, — бросает он ледяным тоном, окидывая взглядом мою фигуру в белом хирургическом костюме 54-го размера. — А тут, пока ты развернешься со своей… грацией, человек быстрее сам до операционной доползет. Шевелись, Букачева. Ты медсестра, а не преграда на пути к спасению.
Внутри все обрывается. Сердце делает болезненный кувырок и падает в желудок.
Я стискиваю зубы, молча кивая санитаркам, которые перехватывают каталку и увозят пациента в лифт.
Спасатели остаются в коридоре.
Они заполняют бумаги, тихо переговариваются и смеются. Смеются. Как будто ничего не произошло.
Как будто они только что не прошлись по мне своими грязными ботинками.
— Света, подмени меня на пять минут, — хрипло бросаю я дежурной медсестре на посту и, не дожидаясь ответа, почти бегу по коридору.
Только бы не сорваться. Только бы не заплакать при них.
Я влетаю в служебный туалет, судорожно поворачиваю защелку и приваливаюсь спиной к хлипкой двери. Дыхание сбивается. Воздуха катастрофически не хватает.
Подхожу к зеркалу над раковиной и смотрю на себя. Лицо раскраснелось и пошло пятнами. Растрепанные русые волосы выбиваются из-под шапочки. Широкие плечи, полные руки, тяжелая грудь и бедра, которые костюм обтягивает слишком плотно.
«Сойдешь за машину скорой помощи… Пока ты развернешься со своей грацией… »
Слова бьют наотмашь, звучат в голове голосами Пашки и Егора.
Особенно Егора.
Почему же от его высокомерного равнодушия мне так невыносимо больно?
Я отличная медсестра.
Я вытаскивала людей с того света, я могу без промаха попасть в самую тонкую даже отекшую вену.
Я работаю по двенадцать часов на ногах, спасая жизни!
Но для них это ничего не значит. Для Егора это не значит ровным счетом ничего.
Первая слеза, горячая и соленая, прорывается сквозь ресницы и катится по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. За ней спешит вторая. И третья.
Я открываю кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил всхлипы.
Опираюсь руками о края фаянсовой раковины и опускаю голову. Плечи судорожно трясутся.
Я плачу от бессилия, от обиды, от жестокости и несправедливости этого мира, в котором твоя ценность как человека, как женщины, как профессионала измеряется лишь сантиметрами на талии.
Зачерпываю ледяную воду ладонями и плещу в лицо, пытаясь смыть следы слез, но они текут и текут, смывая остатки моей гордости.
— Недоразумение, — шепчу я своему отражению, и от звука собственного голоса становится только горше. — Я просто недоразумение.
Глава 2
Глава 2
Ледяная вода обжигает кожу, но не остужает горящие щеки.
Я с остервенением тру лицо жестким бумажным полотенцем, оставляя на коже красные пятна.
Глаза все равно припухли, а надломленный взгляд выдает все что я чувствую с головой.
Но прятаться больше нельзя.
Там, за этой дверью моя смена. Моя работа. Моя жизнь, в которой нет места слабости.
Я поправляю съехавшую шапочку, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, и толкаю тяжелую дверь.
И тут же замираю.
Коридор, еще пять минут назад пропахший кровью и болью, теперь благоухает душным парфюмом.
Ваниль и черная орхидея. Запах роскоши и беззаботности, абсолютно чужеродный в этих стенах.
Они все еще здесь. Только теперь их трое.
Она стоит у поста дежурной медсестры, грациозно опираясь на стойку.
Кристина. Та самая «тростинка».
На ней стильное кремовое пальто, из-под которого виднеются неправдоподобно тонкие, обтянутые замшей ноги. На голове укладка волосок к волоску, а лицо напоминает точеный профиль фарфоровой куклы.
В руке Кристина сжимает бумажный стаканчик с каким-то модным кофе.
Егор стоит к ней вплотную. Его руки, еще недавно тащившие носилки с переломанным парнем, теперь бережно и собственнически лежат на ее осиной талии.
Он смотрит на нее так, как никогда не смотрит ни на кого другого — с обожанием, от которого у меня перехватывает дыхание. В его холодных глазах сейчас плещется нежность.
Первым меня замечает Пашка. Конечно же, кто еще.
— О, а вот и наша тяжелая артиллерия подтянулась! — его голос эхом разносится по коридору. — Марин, ты где застряла? В дверном проеме заклинило или в буфете пирожки спасала?
