Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия

— Букачева! Бегом во вторую смотровую! — кричит мне на ходу старшая медсестра. — У нас группа туристов со скал, обморожения второй и третьей степени!

На ходу сбрасываю куртку, натягиваю перчатки и влетаю в эпицентр суеты. И тут же застываю.

Они уже здесь.

Егор стоит посреди коридора, привалившись плечом к стене.

Его ярко-красная куртка спасателя расстегнута, на широкой груди блестят капли растаявшего снега, а темные волосы в живописном беспорядке падают на лоб.

Он тяжело дышит, но в его позе все равно я вижу вальяжную грацию победителя.

Ведь он только что вырвал у смерти целую группу людей в условиях нулевой видимости, и он знает, насколько он сейчас хорош. Чертовски хорош.

От него исходит такая волна животной энергии, что у всех девчонок в отделении, кажется, разом пересохло в горле.

Егор оборачивается, и наши взгляды встречаются. На его губах медленно расцветает та самая фирменная, нагловатая улыбка, от которой у нормальных женщин подкашиваются ноги.

— О, Букачева, — его бархатный голос легко перекрывает больничный шум.

Мужчина окидывает взглядом мое раскрасневшееся лицо.

— Ты все-таки пробилась сквозь метель? Я уж думал, придется вызывать тяжелую технику, чтобы расчистить тебе путь. Но ты молодец, пошла напролом. Как атомный ледокол «Арктика».

Пашка, бинтующий руку одному из спасенных, тут же радостно ржет:

— Точно! Ледокол Мариночка! Главное, чтобы на мель не села со своими габаритами!

Мне так обидно, что на глаза наворачиваются слезы.

Я ненавижу его. Ненавижу его красивое мужественгое лицо, его уверенность в собственной исключительности и эту проклятую, сводящую с ума харизму, которая заставляет мое сердце предательски сжиматься, несмотря на оскорбления.

Егор гад. Но какой же, леший его подери, обаятельный гад.

Я демонстративно отворачиваюсь и склоняюсь над каталкой с трясущимся от холода парнем, и начинаю обрабатывать его побелевшие пальцы.

И вдруг сквозь гул голосов прорезается истошный, полный ужаса женский крик.

— А где Рита?!

Все замирают. Воздух в приемном покое словно становится плотнее.

— Что? — Егор мгновенно отрывается от стены. Вся его вальяжность исчезает в долю секунды, сменяясь стальной, хищной собранностью.

— Рита! Девушка в синей куртке! — бьется в истерике одна из спасенных туристок, хватая Пашку за рукав. — Она была замыкающей! Она… она не спустилась с нами к лебедке! Вы ее не забрали!

Мертвая тишина повисает в отделении.

Все, как по команде, поворачивают головы к огромным окнам приемного покоя. Там, за двойными стеклопакетами, беснуется белая тьма.

Ветер воет так, что дрожат рамы. Оказаться там сейчас, без укрытия — верная смерть. Счет идет не на сутки, а на часы.

— Так. Спокойно, — голос Егора звучит низко, властно и абсолютно бесстрашно. От этого тона по коже бегут мурашки. — Паша. Готовь машину. Мы возвращаемся.

Пашка бледнеет. Он бросает бинт и делает шаг к другу.

— Егор, ты с ума сошел?! — шипит он, и в его голосе слышится неприкрытый страх. — Ты видел, что там творится? Ветер тридцать пять метров! Нас размажет по скалам еще на подлете! Это безумие! Борт не выдержит!

— Я сказал — мы летим, — Егор даже не повышает голос, но в его голубых глазах горит такая непреклонная ярость, что Пашка невольно отступает на шаг.

В этот момент я смотрю на Егора и понимаю, почему за ним идут. И почему его так любят.

За всем этим цинизмом и высокомерием скрывается абсолютное, нечеловеческое мужество. Он готов шагнуть в самую пасть дьявола ради человека, которого даже не знает.

— Заводи винты, Павел, — чеканит Егор, застегивая куртку. Он бросает короткий, непроницаемый взгляд на меня и, не сказав больше ни слова, шагает к автоматическим дверям. Пашка, обреченно чертыхнувшись, бросается за ним.

Двери разъезжаются, впуская в коридор облако ледяного снега и оглушительный рев бури, а затем снова смыкаются.

Я стою посреди коридора с зажатым в руке стерильным бинтом. Сердце колотится. Все звуки в отделении сливаются в глухой, неразборчивый фон.

Я напрягаю слух до боли, до звона в ушах, пытаясь уловить за окном спасительный, тяжелый рокот вертолетных лопастей.

Минута. Другая. Третья.

Подхожу к окну и прижимаюсь лбом к ледяному стеклу, вглядываясь в непроглядную белую круговерть.

Но шума винтов нет. Только яростное, торжествующее завывание ветра, которое, кажется, навсегда поглотило и вертолет, и тех, кто в нем был.

Глава 5

Глава 5

Егор

Машину швыряет так, что внутренности скручиваются в тугой болезненный узел.

Пашка матерится сквозь зубы — в реве двигателей я этого не слышу, но отчетливо читаю по его побелевшим губам и вздувшимся на шее венам.

Ветровое стекло залеплено сплошной белой массой, лопасти со стоном, на пределе мощности, рубят плотную ледяную крошку.

Мы летим вслепую в самое жерло шторма, ориентируясь только по приборам и моему упрямому нежеланию сдаваться.

— Держи, Паша! Вытягивай! — рычу я в гарнитуру.

Сквозь белую пелену внезапно вырисовывается черный, острый край скалы. Пашка резко дергает штурвал. Вертолет кренится так, что я повисаю на ремнях, но мы проскакиваем.

Резкий зубодробительный удар. Шасси скрежещут по голому камню.

Нас тащит юзом по плато, вертолет кренится, готовый завалиться на бок от бешеного удара ветра, но тяжелая машина вгрызается в лед и замирает.

— Жди! Двигатели не глуши! Лебедку готовь! — командую я, срывая с себя гарнитуру.

И толкаю бронированную дверь. Ветер с торжествующим воем врывается в кабину, пытаясь вышвырнуть меня обратно. Я упрямо шагаю в ревущую ледяную бездну.

Луч мощного налобного фонаря вязнет в метели, пробивая белую мглу от силы на паруметров.

Холод мгновенно прошивает куртку, впивается в лицо миллионами ледяных игл.

Дышать невозможно — воздух застревает в горле колючим комом. Я бреду по пояс в сугробах, проваливаясь в невидимые ямы, прочесывая лучом скальные карнизы.

— Рита! — кричу я, но ветер тут же забивает голос обратно мне в глотку.

***

Вспышка. Вижу синее пятно под снежным козырьком.

Бросаюсь туда, разгребая снег руками в толстых перчатках. И нащупываю куртку, и понимаю, что это скрючившееся тело, привалившееся к скале.

Живая?

Она поднимает голову. Лицо серое, обмороженное, на ресницах сосульки, а в глазах — ужас. Увидев меня, она издает хриплый, сдавленный звук, вскакивает, спотыкаясь, и всем телом бросается мне на грудь.

Ее руки мертвой хваткой обвивают мою шею. Она бьется в истерике, рыдает в голос, ее горячие слезы текут по моей замерзшей куртке.

— Тише, тише! — я крепко перехватываю ее, отрывая от себя. Сейчас не время для сантиментов. — Жить будешь! Держись за меня, пошли!

Я закрываю ее от ветра своей спиной, буквально таща на себе. Она еле переставляет негнущиеся ноги, спотыкается, виснет на моей руке.

Сквозь кромешный ад впереди начинает пульсировать расплывчатое красное пятно. Стробоскоп нашего борта. Спасение. Осталось метров тридцать.

— Давай, девочка, еще немного! — кричу я ей прямо в ухо.

Я делаю шаг вперед, увлекая ее за собой.

И вдруг мир рушится.

Под правым ботинком не оказывается опоры. Ледяной надув, скрывавший трещину, предательски и беззвучно крошится.

Инстинкт, выработанный годами, срабатывает быстрее мысли: я с силой, грубо отталкиваю Риту от себя, швыряя ее вперед, на твердый наст, чтобы мой вес не утащил ее за мной.

Мои пальцы скользят по гладкому льду.

Полет во тьму длится доли секунды.

Удар.

Ослепительная, дикая боль прошивает левое плечо и ногу, выбивая весь воздух из легких.

Я качусь по ледяному, вертикальному желобу, ударяясь о каменные выступы, пока с размаху не впечатываюсь в дно расщелины.

Вокруг темнота. И звенящая, давящая тишина, сквозь которую лишь глухо доносится рев бурана.