Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия

Кристина медленно поворачивает голову.

Ее взгляд — брезгливый, липкий, оценивающий — скользит по моей фигуре. По помятому хирургическому костюму 54-го размера, по широким бедрам, по пятнам чужой крови на штанине. Ее идеально очерченная бровь удивленно ползет вверх.

— Егор, милый, это и есть та самая… местная достопримечательность? — ее голос звучит как серебристый колокольчик, но в нем столько яда, что хватило бы на десяток гадюк. — Та, про которую ты рассказывал? Которой нужны два стула в ординаторской?

Я застываю на месте. Воздух вдруг становится густым и вязким.

Он обсуждал меня с ней. Мой вес. Мое тело.

Они смеялись надо мной вместе.

Егор бросает на меня короткий, пренебрежительный взгляд, кривит губы и прижимает Кристину к себе еще крепче.

— Не обращай внимания, малыш. Пойдем отсюда, здесь становится слишком душно.

Пашка мерзко хихикает, откидывая голову назад.

Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно. Ком подкатывает к горлу.

Я хочу крикнуть им, что они бесчувственные пустые манекены, что под этой идеальной оболочкой Кристины нет ничего, кроме гнили.

Но в этот момент тишину больничного коридора разрывает пронзительный, визгливый звук.

Сирена монитора из реанимации. Длинный, непрерывный писк встряхивает нервы и приводит ноги в движение.

Асистолия. Остановка сердца.

Это тот самый альпинист.

Мир сужается до размеров мигающей красной лампы над дверью палаты интенсивной терапии. Страх, обида, унижение — все это выгорает в долю секунды, оставляя лишь профессиональный инстинкт.

Я срываюсь с места. Я бегу так, как никогда не бегала. Прямо сквозь них.

— Отойдите! — рычу я, не разбирая дороги.

Мое плечо влетает во что-то мягкое. Раздается театральный визг Кристины, звук падающего стаканчика и плеск кофе по кафелю.

— Смотри, куда прешь, корова! — злобно рявкает Егор мне в спину. — Ты ей пальто испортила, ненормальная!

Но мне плевать. Плевать на ее пальто, на его гнев, на Пашкин смех. Я с грохотом распахиваю двери реанимации.

Парень на койке синеет. Врач-реаниматолог уже набирает адреналин, крича: «Качаем!».

Я вскакиваю на специальную подставку у кровати. Складываю руки в замок, нахожу мечевидный отросток на грудине и всем своим ненавистным им, грузным, тяжелым телом обрушиваюсь на грудную клетку пациента.

Раз, два, три, четыре…

Под моими руками хрустят сломанные ребра. Это страшно, но это необходимо. Мой вес, за который меня только что втоптали в грязь, сейчас — единственное, что заставляет его остановившееся сердце качать кровь.

Я вкладываю в каждое нажатие всю свою боль, всю силу, всю злость.

Давай. Дыши. Дыши, черт тебя дери!

Сквозь стеклянную панель двери я вижу их.

Кристина, сморщив идеальный носик, брезгливо отряхивает микроскопическую каплю кофе с рукава своего дорогущего пальто.

Егор суетится вокруг нее, а потом поднимает голову и смотрит на меня сквозь стекло.

В его глазах лишь раздражение от того, что какая-то неуклюжая толстуха посмела испортить настроение его богине. Жизнь человека, которого он сам же привез пятнадцать минут назад, его не волнует.

Пот застилает мне глаза. Я стискиваю зубы, продолжая качать сердце.

Пусть я для них пустое место. Пусть я некрасивая, толстая, неуклюжая. Пусть.

Но прямо сейчас, в этой палате, я возвращаю человека с того света. И я никому не позволю себя сломать.

Глава 3

Глава 3

Смена наконец-то заканчивается, но привычная физическая усталость меркнет перед тягучим чувством тревоги.

Я стою у потемневшего окна комнаты для персонала и смотрю, как вечер стремительно и безжалостно пожирает город.

Стекло мелко дрожит под ударами ветра. На экране телефона зловеще горит красным штормовое предупреждение: метель, порывы до тридцати метров в секунду.

Буран.

Я смотрю в сторону невидимых сейчас гор, скрытых за плотной черной пеленой, и сердце сжимается в ледяной комок.

Только бы сегодня все остались дома. Только бы обошлось.

Пусть эта ночь пройдет без героев, без оторванных тромбов, без сорвавшихся в пропасть туристов. Пусть никто не пострадает.

— Мариш, ты идешь? Нас сейчас снегом заметет по самую крышу! — Ира, операционная сестра и моя соседка по подъезду, уже заматывает шею толстым шарфом.

Мы выходим за стеклянные двери приемного покоя, и мир обрушивается на нас оглушительным воем.

Ледяной порыв едва не сбивает с ног, бросая в лицо пригоршни колючей снежной крупы. Воздух тяжелый, плотный, он с трудом проталкивается в легкие.

В завывании ветра чудится что-то первобытное и страшное. Природа словно сорвалась с цепи.

Мы идем, вцепившись друг в друга под руки, пробираясь сквозь снежную мглу. Фонари раскачиваясь поскрипывают, выхватывая из темноты стремительные водовороты метели.

— Давай, выкладывай! — кричит Ира, стараясь перекрыть гул непогоды.

Мы прячем лица в воротники, но я все равно вижу, как она сверлит меня обеспокоенным взглядом.

— Я же вижу, что на тебе лица нет! И не смей сваливать все на тяжелого пациента. Это из-за тех пижонов из санавиации, да?

Я больше не могу держать это в себе. Защитный панцирь, который я выстроила за смену, трещит по швам.

Глотая обжигающе холодный воздух, перебиваемая порывами ветра, я рассказываю ей все.

Про ядовитого Пашку. Про ледяное презрение Егора. Про Кристину с ее чертовым кофе и испачканным пальто.

Про то, как я качала того парня с остановившимся сердцем, пока они смотрели на меня как на уродливое пятно в их идеальной картине мира.

Горячие слезы снова обжигают щеки, мгновенно остывая на морозе.

Ира резко останавливается, заставляя остановиться и меня. Снег моментально облепляет наши куртки, но она словно не замечает шторма. Ее глаза горят яростью.

— Послушай меня, Марина! — ее голос звенит от злости, прорезаясь сквозь вой бурана. — Не смей! Слышишь? Не смей даже брать в голову слова этих ублюдков! Твой Егор — просто самовлюбленный, надменный хам с комплексом бога! А Пашка — конченый кретин, который прячется за его спиной.

Она сжимает мои предплечья в своих рукавицах, встряхивая меня.

— А эта Кристина… Да она просто пустая выскочка! Напомаженная кукла, которая вообще ничего в этой жизни не понимает! Ты вытащила человека с того света, пока эта парочка спасала свое пальто. Это главное, слышишь?

Ее слова согревают, но ледяной ужас, разлитый в самом воздухе, не отступает. Я киваю, пытаясь улыбнуться непослушными губами, и мы снова упрямо бредем вперед.

Снег уже не падает — он летит параллельно земле, безжалостно бьет по лицу.

Город пустеет на глазах, машины жмутся к обочинам, не в силах пробиться сквозь снежную стену. Темнота становится густой и осязаемой.

Ветер воет в проводах над нашими головами, словно сирена.

В груди ворочается недоброе предчувствие.

Что-то надвигается.

Что-то неизбежное и страшное, от чего не спрятаться за теплыми дверями квартир.

Я смотрю на затянутое черным снегом небо, и мне кажется, что эта ночь заберет у нас слишком много. Беда уже стоит на пороге, и она дышит нам в затылок ледяным дыханием бурана.

Глава 4

Глава 4

Такого бурана наш город еще не видел.

Я пробиваюсь на смену сквозь белую, ревущую стену, и каждый шаг дается так, словно я иду по грудь в ледяной воде.

Ветер сбивает с ног, швыряет в лицо льдинки, острые, как битое стекло, забивается в легкие, не давая вздохнуть.

Небо и земля слились в один сплошной, вращающийся хаос. Когда я, наконец, наваливаюсь на тяжелую дверь приемного покоя и вваливаюсь внутрь, меня трясет крупной дрожью.

В отделении творится настоящий ад.

Хаос. Крики. Запах медикаментов, мокрой шерсти и крови. Каталки снуют туда-сюда, мелькают термоодеяла из блестящей фольги.