Ищу жену. Срочно! (СИ) - Напьер Харли

Гуля приседает с ней вровень.

— Потапыч у доктора, лапку чинит, — говорит серьёзно, как будто у нас не тканевый мешок с синтепоном, а пациент в операционной. — Завтра вернётся чистый и храбрый. А мы пока Лялю спать уложим, а?

Вика моргает, переваривает. Вижу, как в эти три секунды в ней борется паника и доверие. Кивает.

Шаг и она уже устраивается у Гули на коленях, крохотной ладошкой берёт толстую прядь её волос и начинает «заплетать». Спина у меня расслабляется только теперь, даже не заметил, как всё это время держал корпус как на пожаре.

— Я быстро, — говорю торопливо. — Если что — звони.

— Езжай, Михаил, — отвечает она, уже осторожно разбирая Викины колтуны пальцами, как рыболов сеть. — И не торопись. Узнай там всё как следует.

— Привезу пирожное, — срывается автоматически, потому что мозг пытается загладить свою вину. Оторвал Гулю от дел...

— Не пирожное, — поднимает взгляд, бровь дугой, но в глазах тепло. — Возьми кефир и бананы.

— Есть, начальник, — хмыкаю, проверяю карман с документами ещё раз, потому что доверяю себе меньше, чем ей, и ловлю странный внутренний щелчок: всё по делу, без истерик, без лишней воды. План есть.

На пороге оборачиваюсь. Картинка простая, а душу цепляет.

Вика, устроившись на полу, пихает Ляле пальцем в нос, Гуля смеётся и изображает голосом какого-то гнусавого медведя. И так уютно от этого.

Будто это не мужская берлога, а самый настоящий дом. Я ловлю себя на том, что хочу удержать момент. Запомнить его.

Коридор встречает привычной прохладой. Лифт где-то посапывает, старый. Я закрываю дверь, и меня тут же накрывает волной анализа — то ли от профдеформации, то ли просто мозг, наконец, получил опору и включился.

Документы лежали в Потапыче. Не помятые, не слипшиеся, как если бы они там жили месяцами. Сложены ровно, пакет чистый. Значит, засунули их туда недавно.

Кто? Семён? Галя?

Если Галя — это может быть паника: прячет «главное» туда, куда никто не додумается заглянуть. Если Семён — может быть долговая паранойя: «чтобы не нашли приставы/урки».

Оба варианта — хреновые. Оба — про страх.

И оба не объясняют, почему дом перевёрнут и кто шарил в шкафах. Искали деньги? Искали ребёнка? Искали то, что нашли мы — документы? А если искали Вику — откуда знали, что она одна? Кто рассказал? Или кто-то помог исчезнуть ее родителям?..

Холод по позвоночнику. Я стискиваю ключи до хруста, потому что внутри поднимается соблазн — развернуться, спрятать Вику от мира. Защитить.

Но у меня нет такой роскоши. У меня «час-два», которые Гуля мне подарила, как кислородную маску.

И есть крохотная девочка, которая впервые за черт знает сколько смеялась. Всё. Этого достаточно, чтобы идти напролом.

Глава 16. Гуля

Дверь за Мишей хлопает, и я остаюсь с Викой в его квартире — такой… настоящей мужской берлоге, где пахнет кофе и мужским парфюмом.

— Викусь, давай поиграем? Пока дядя Миша по делам? Что Ляля хочет?

Вика моргает, ресницы трепещут, как крылышки, и кивает, подползая ближе. Щёчки розовые, светлые волосики в беспорядке, но когда она улыбается, показывая ямочки, это чистая милота. Нежность сплошная, как солнышко после дождя — теплая девчушечка.

— Тётя, Ляля хоцет гулять! — говорит она, и её голосок звенит, с мягкими "л" вместо "р". Прикольно так!

Я смеюсь, поправляя её:

— Викусь, не тётя, зови меня Гуля. Просто Гуля, ладно?

Она морщит носик, будто пробуя имя на вкус, и кивает:

— Гу-уля! Ляля хоцет гулять, Гу-уля!

Я подмигиваю, чувствуя, как тепло разливается в груди. Вот так, малышка, просто Гуля. Никаких "тёть", я же не старушка с базара. Я беру её коляску, поправляя Лялино голубое платьице:

— Давай ей сначала домик построим?

Вика загорается, вытаскивает куклу из коляски, пальчики аккуратно поправляют ей платье, будто та живая, и я чувствую, как сердце сжимается.

Какая хорошенькая, улыбчивая и светлая девочка, как можно такую обижать?

Вспоминаю, как Миша говорил про ее дом и понимаю, что он скупо обрисовал картину, а что там было на самом деле даже думать не хочу! Никаких нервов не хватит!

Внутри и так всё кипит. Хотя они совершенно чужие мне и незнакомые люди. Но мимо пройти невозможно. Где её родители? Но тут же себя осаживаю. Не моё дело. Ты тут, чтобы помочь. И не суй, Гулька, нос туда, куда не стоит! Своих проблем выше крыши.

Из подушек громаздим домик, крышу из покрывал делаем. И… готово! Малышка от восторга пищит. То что нужно.

Чуть хаоса навели, но это не страшно. Все потом уберем.

Пока Вика гнездится с куклой в понарошечном домике, я оглядываю квартиру. Ну… одним глазом. Любопытство берёт верх — интересно, как живёт этот медведь.

Зал простой: диван, телевизор, полка с парой книг, пробегаюсь пальцами по корешкам — фентези про нашумевших на весь мир орков. Старые журналы про авто и финансы.

Всё чисто, по-мужски аккуратно, но без уюта: ни цветов, ни статуэток или … каких-то приятных глазу мелочей, что создают уют. Похоже, тут только Миша и живет, делаю вывод. Женщины нет.

Если Вику придётся ему оставить, как он справится? Кто будет с ней играть, заплетать косички? Да с ребенком столько времени проводить нужно. Заниматься, играть, гулять. И дети часто болеют. Кто мужику больничный даст? Я хмурюсь, понимая какая перспектива вырисовывается.

— Пойдём, Викусь, руки мыть, и кушать пора, — говорю я, поднимаясь.

Мы идём в ванную, я держу её за руку, чтобы не шлёпнулась. Ванная строгая: мыло, шампунь, пара полотенец, всё на местах. Ни крема, ни духов — ничего женского. Похоже, тут правда только Миша. Я включаю воду, помогаю Вике намылить ладошки, а она хихикает, брызгая на Лялю.

— Викусь, Лялю не мочим, она же в платье! — смеюсь я, вытирая её руки.

— Ляля купаться хоцет, Гу-уля! — заявляет она, шмыгая носом.

Я качаю головой и веду её на кухню. Там тоже армейский порядок: пара кастрюль, сковородка, холодильник с магнитом сувенирным. Ни кружевных салфеток, ни вазочек. На плите стоит кастрюля с обычной варёной картошкой, хм, так не пойдет.

Я открываю холодильник: сливочное масло, пучок зелени, огурец, помидор, пачка сосисок. Ну, хоть что-то. Я кладу в кастрюльку кусок масла к горячей картошке, мелко режу зелень, посыпаю сверху. В тарелку нарезаю огурец и помидор — простой салатик, но для Вики сойдёт. Сосиску грею в микроволновке, пока Вика болтает Ляле про "вкусно будем кушать". Ставлю перед ней тарелку:

— Викусь, кушай, это тебе и Ляле, — подмигиваю я.

Она улыбается, тычет вилкой в картошку:

— Гу-уля, вкусно! Ляля тоже хоцет!

Я смеюсь, подыгрывая:

— Ляле оставим кусочек, но ты первая, ладно?

Пока она жуёт, я думаю, как не ожидала такого поворота. Когда услышала её плач через стенку, влетела к Мише, готовая разнести его за "издевательства". Думала, он урод, который мучает ребёнка. Полицию вызвала… помочь хотела, а получается, что только проблем добавила. Но… кто ж знал?

А Миша… не такой. Огромный с виду, но… первое впечатление обманчивое, да?

Телефон в кармане неожиданно пищит — сообщение. Я вздрагиваю, будто током шарахнуло, и достаю его. Открываю, и сердце падает в пятки.

“Не заставляй нас приезжать. Отдай все сама"

Пальцы леденеют, я убираю телефон. Страх сжимает грудь, как тогда, когда моя жизнь резко сменила курс. И я бегу и бегу… сколько времени уже… и сколько мне еще бегать?

Мой любимый дед сказал однажды: "Гуль, не сдавайся. Гариповы не сдаются" И вот, не сдаюсь я. Но я не железная. Боюсь. И я устала, адски! Ну сколько можно?!

Вика тянет меня за руку:

— Гу-уля, Ляля хоцет спать!

Я заставляю себя улыбнуться, отгоняя панику.

— Спать? Давай уложим, Викусь. Где её кроватка?

Она показывает на подушку, и мы "укладываем" Лялю, накрывая пледом. Вика напевает, и я подхватываю, чтобы успокоиться. Она такая улыбчивая, чистая. Как можно было её бросить?