Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ) - Арская Арина

— Ты врешь, — заявляет она, встряхивая локонами, и садится.

Не рядом на диванчик, а напротив, на стул. Складывает руки на столе. Ногти — острые, покрытые перламутрово-розовым лаком. — Миша, я ведь просила тебя об этом совместном завтраке целую неделю. И ты всё равно взял и опоздал.

Я вновь отрываю взгляд от меню. Немного прищуренный, без улыбки. Мол, хватит, дорогая. Тон стоит сменить.

Она ловит его, чуть съёживается. Хмурится уже не капризно, а настороженно.

— Ты… правда застрял в лифте? — спрашивает она уже другим тоном.

Тише. Показывает мне свою покорность.

Я киваю, возвращаюсь к меню. Омлет с трюфелями. Или бенедикт? Желудок молчит, он ещё не отошёл от утреннего кофе и противостояния с Поздняковой.

Вот что за баба? Хамит, огрызается и еще смеет про психологов что-то вещать. Уволить бы, но нельзя оставить логистов без руководителя. Пока не буду ее трогать, но начну искать замену.

Снежана кусает губу. Вздыхает. И заявляет, но уже тоном повеселевшим, светлым:

— Ладно, я тебя прощаю. Ну как можно на тебя злиться? Ты же такой мишка. Мой мишка.

После этого она поднимается. Плавно, как кошечка. И пересаживается ко мне на диванчик.

Обивка мягко прогибается под её лёгким весом. Я машинально приобнимаю её одной рукой, другой продолжаю листать меню. Теплая, живая. пахнет сладким яблоком.

— Ты такой бука, — шепчет она мне в шею, прижимаясь. Её губы касаются кожи. Лёгкое, горячее прикосновение.

Лёгким движением она касается губами моей щеки, прижимается ко мне крепче и с щенячьим восторгом заглядывает в лицо.

— Я тоже однажды застряла в лифте. Одна. Было страшно, — Она делает паузу, и в её голубых глазах зажигаются озорные огоньки. — Но если бы я застряла в лифте вместе с тобой… — она мурлыкает, и я заинтересованно кошусь на неё.

Она сладко улыбается. Хитро прищуривается и жарко выдыхает мне в щеку:

— То мы бы с тобой точно не соскучились.

— жаль, что не ты была со мной в лифте, — говорю я, и моя рука сама собой опускается ей на талию, чувствуя под тонким трикотажем тёплый, упругий изгиб.

Затем она резко замирает. Отстраняется на полторы секунды. И начинает своей маленькой, холёной ладошкой с острыми ноготками прощупывать пиджак на моей груди.

— Что это у тебя там? — говорит она, и в её голосе снова появляются нотки каприза, но уже игривого. — Подарок для меня?

Она уже с бессовестной девичьей наглостью лезет ловкими ручками во внутренний карман моего пиджака. Её пальцы шуршат по шёлковой подкладке.

— Что же там? — с предвкушением тянет она и резко выхватывает ту самую рамку с фотографией, что я забрал у Поздняковой.

Снежана разворачивает её к себе снимком. И вся застывает.

Её большие голубые глаза становятся ещё больше. Фарфоровая кожа бледнеет, румянец сходит. Она смотрит на фотографию. На нас с Поздняковой. На летающие вокруг нас сердечки. На блёстки.

В ресторане играет джаз. Смеётся чья-то компания за дальним столиком. Звенит ложка о фарфор.

А Снежана сидит недвижимо. Потом медленно, очень медленно поднимает на меня растерянный, потерянный взгляд.

— Это ещё что такое, Миша? — шепчет она.

Глава 14

Ольга придвигает стул к моему новому столу. Она садится, облокачивается локтями о столешницу, подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня серьёзно. Её карие глаза, обычно такие насмешливые, сейчас тёмные и сосредоточенные.

— Так, — начинает она. — Всё, что я сейчас скажу, останется только между нами. Ты готова?

Мне в моем новом кабинете неловко. Будто я не заслужила эти стены, этот стол, это окно во всю стену.

— Просто случилось несколько недоразумений между нами! — выпаливаю я, и голос звучит тоньше, чем хотелось бы.

Ольга игнорирует мои попытки оправдаться.

— Чуть больше года назад, — говорит она тихо, но чётко, — он похоронил жену.

Я медленно киваю.

— Да, я помню эту новость, — шепчу я.

— И ты ведь помнишь, что он даже в день похорон был в офисе. Съездил на пару часов… похоронить жену. И вернулся.

— Ну, каждый справляется с трагедией, как умеет, — пытаюсь я найти оправдание для Михаила Валентиновича, который после смерти жены не особо горевал.

Или просто не показывал этого.

— Это верно, — Ольга замолкает, хмурится, пытается подобрать слова. Её маникюр, безупречный френч, постукивает по дереву стола. Тук-тук-тук. — Миша не особо умеет выражать свои чувства. И не особо умеет… — она снова делает паузу, — грустить. Он вообще очень сложный в эмоциональном плане человек.

Она пожимает плечами. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом — пионы, ваниль и немного кислинки лимона. За окном проплывает серая туча, на мгновение затмевая солнце. Кабинет погружается в полумрак.

— Семья у них такая. Со странностями. Брат-близнец у него — такой же придурочный, как и он. Ну, мы что-то отвлеклись… — Ольга хмурится. — Миша очень сильно любил свою жену.

Она на меня прищуривается.

— Со стороны, конечно, так не скажешь, что этот медведь умеет любить. Но он Аллу… любил.

В воздухе повисает тишина.

— Но вся эта любовь, — продолжает Ольга, и её голос становится тише, — превратилась в ненависть. В ненависть и усталость, Вера.

Она серьёзно на меня смотрит. Я не могу отвести взгляд.

— Алла очень долго болела. И болезнь… — Ольга отводит взгляд в сторону окна, её лицо становится печальным, — превратила её в истеричное, агрессивное чудовище, от которой ничего прежнего не осталось.

Она выдыхает. Звук долгий, усталый.

— Шесть лет. Шесть лет её убивала болезнь. И убивала любовь в Мише. И по итогу он, по сути, хоронил уже чужого для себя человека. — Она вновь смотрит на меня.

Я сглатываю. Прячу руки под стол, сжимаю кулаки.

— И для женщины, — говорит Ольга, — нет ничего страшнее, чем любить мужчину, у которого была великая и сильная любовь к мёртвой жене.

Криво улыбается. Наверное, хочет этой улыбкой подбодрить меня.

— Оля, да не люблю я его! — делаю я глубокий выдох и выпускаю весь воздух из лёгких. Он выходит со свистом. — Вы просто все не так поняли!

— И если ты не знаешь, — перебивает она меня, и её голос становится резким, металлическим, — то у Миши есть молодая любовница.

Я замираю. Не то, чтобы мне было интересно копаться в грязном белье моего босса, но… слух у меня будто обостряется.

Ольга серьёзно прищуривается на меня.

— Подруга его младшей дочери. Копия молодой Аллы. Копия его жены.

Она пытается улыбнуться, но у неё выходит какая-то жуткая, кривая гримаса.

— Такие дела. Мы с мужем, когда со Снежаной познакомились, обалдели. Один в один.

У меня по спине пробегает холодок. Мелкий, противный. Я тоже хмурюсь. Не знаю: осуждать ли Михаила Валентиновича за то, что он хоть так пытается вернуть свою жену в лице молодой любовницы? Или понять его горе?

— И он планирует свадьбу, — Ольга поддаётся в мою сторону. Её парфюм становится гуще. — Через несколько месяцев.

Она наклоняется, находит под столом мою ладонь и крепко сжимает. Её пальцы тёплые, сухие, сильные.

— Выкинь его из головы, — говорит она, вглядываясь в мои глаза. — Не твой это мужчина, но твой босс. Надо понимать, что некоторые мальчики могут быть женщине совсем не по зубам в амурном плане. Без сердца останешься.

Глава 15

— Вот такие дела, Гоша, — вздыхаю я, протягивая в клюв моего попугая какаду ломтик морковки. — Неделя эта была просто адская. Теперь для всех я — любовница Михаила Валентиновича. Моё повышение я заслужила, по мнению многих, не своими профессиональными качествами, а через постель. Адская неделька.

Гоша поворачивает голову, смотрит на меня то одним глазом, то другим, открывает клюв и говорит хрипловатым, но чётким голосом:

— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая. Хор-ррр-рошая.

Я улыбаюсь — криво, устало. Гоша аккуратно подхватывает морковку своими когтистой одной лапкой, ловко удерживаясь другой на ветке сухой коряги.