Девочка моя (СИ) - Резник Юлия

Я автоматически киваю.

Галлюцинации у нас, доктор, начались еще вчера в свечной лавке. Но не думаю, что это по вашей части.

До дома Катя доезжает молча. Это настораживает сильнее, чем истерика. Она сидит в кресле, прижимая к себе зайца, и смотрит в окно так задумчиво, будто переосмысливает жизнь. Не слишком ли рано для экзистенциального кризиса?

Анна Сергеевна открывает дверь почти сразу. Судя по лицу, уже готовая к плохим новостям.

— Что-то серьёзное? — ахает она, как наседка, кудахча над Катей и параллельно выслушивая мой рассказ.

— Да нет, но в сад её пока лучше не вести. Ничего?

— Скажете тоже! Конечно. Главное, что с нашей кнопочкой, прелестью маленькой, все хорошо. Ой, ты только посмотри, какая шишка! Все твои друзья обзавидуются.

— Молчите. А то она еще себя покалечит, чтобы оставить совсем уж неизгладимое впечатление… — шикаю на Анну Сергеевну. Та хохочет.

Убедившись, что у моих девочек все хорошо, возвращаюсь в машину. До офиса доезжаю за сорок минут. Сразу залетаю в переговорную, где меня ждут два моих ключевых проектировщика. Быстро провожу совещание и плетусь к себе. Плюхаюсь в кресло. Кручу в руке телефон. На заставке у меня какая-то рандомная фотография из стандартных, предлагаемых самим айфоном. Я не сентиментальный. Но если открыть галерею… И отлистать ленту на несколько лет назад, можно увидеть Элю.

Я открываю галерею.

Она сидит на полу нашей старой квартиры среди коробок. Волосы собраны в дурацкий пучок. На щеке пыльная полоса. В руках — пластиковый стаканчик с шампанским, потому что нормальные бокалы мы бы ни за что не нашли среди неразобранных коробок, с которыми мы на днях въехали в нашу квартиру мечты.

Эля смеется.

Я помню этот смех. Господи, как же хорошо я его помню!

Мы были ровесниками. Молодые, злые, жадные до успеха. Тогда нам казалось, что вместе мы без проблем нагнем этот мир. Вместе мы строили карьеру. Вместе учились спать по четыре часа, жить на кофе и амбициях, ругаться из-за командировок, мириться на кухне, брать и отдавать ссуды, кредиты и ипотеки…

Эля давно хотела ребенка.

Не сразу, конечно. Не в двадцать пять, когда мы познакомились. На тот момент мы оба тогда были слишком заняты. Но после тридцати она всё чаще стала поднимать эту тему. Сначала легко. Между делом. Потом настойчивее.

«Андрей, давай хотя бы подумаем над тем, чтобы отказаться от гормонов».

«Андрей, мне кажется, уже пора».

«Андрей, карьера никуда не денется».

А я отвечал, что еще рано. Что надо закрыть проект. Купить квартиру побольше. Сделать хороший ремонт. Накопить финансовую подушку. Пережить очередной кризис. Потом еще один. Потом хоть немного пожить для себя — мы же ни черта толком не видели.

Я всё время гнался за чем-то. И тащил ее за собой. Сколько раз после Элиной смерти думал о том, как бы она пережила роды, случись те на пять, семь лет раньше? Не сосчитать… Винил ли я себя в ее смерти? Не знаю.

Глава 7

Андрей

— Папа, а бантик не кливой?

Я отрываюсь от телефона и смотрю на дочь. Бантик кривой. Платье перекручено. Один носок сполз. На голове вместо прически — воронье гнездо. Сегодня дочь решила пренебречь моей помощью в качестве парикмахера и заплелась сама — результат чего мы и наблюдаем. Впрочем, это такая мелочь! Главное, что ее глазки горят от счастья.

— Иди сюда.

Катя послушно разворачивается спиной.

Я поправляю бант. Расправляю юбку. Она нетерпеливо перетаптывается с ноги на ногу, а стоит отпустить — делает оборот вокруг оси.

— Тепель класивая?

— Невероятно.

Катя счастливо визжит и уносится обратно в детскую.

Я качаю головой. Три года. Три чертовых года.

Кажется, только вчера я боялся взять ее на руки. А сегодня эта мелкая катастрофа носится по квартире и командует взрослыми людьми, как заправский диктатор.

В дверь звонят. Я машинально сверяюсь с часами. Для гостей рановато. Открываю. На пороге стоят родители Эли. Я всегда им рад, хоть наши взгляды на Катино воспитание зачастую расходятся.

Николай Петрович улыбается, похлопывает меня по плечу. Людмила Георгиевна с порога начинает звать Катю. Из квартиры доносится вопль:

— Де-е-едуска!

Катя вылетает в прихожую со скоростью гоночного болида. Николай Петрович едва успевает поставить коробку с подарком на пол, прежде чем внучка повисает у него на шее.

— Ну, здравствуй, именинница. Какая большая, только посмотрите! Это сколько тебе уже лет?

— Мне тли! — Катя растопыривает пальчики.

— Да ну?

— Плавда!

— Не верю.

— Деда! — смеется Катюша, утаскивая тестя за собой вглубь квартиры. Следом, скупо улыбнувшись, уходит Людмила Георгиевна:

— Помогу им снять бант с коробки. Может быть, пригодится.

Ну, спасибо, что меня хоть не заставляют аккуратно срезать упаковочную бумагу. Никогда я не пойму такой скупости. И ведь не сказать, что для нее есть хоть какие-то причины — нет. Живут Элькины родители вполне нормально. Я сам за этим слежу, добавляя к пенсии старикам немалые, в общем-то, суммы.

Прежде чем вернуться в гостиную, завариваю чай. И насыпаю в вазочки всякие сладости — я гостеприимный хозяин. Ставлю это все на резной поднос и заношу в комнату, сразу считывая изменившуюся за время, что меня не было, атмосферу. Интересно, что случилось, что моя теща сидит, будто ее водрузили на кол?

Отодвигаю с журнального столика фотографию Эли, чтобы расположить поднос. Как правило, эта рамочка стоит на тумбочке у Кати в комнате, но периодически она появляется в самых неожиданных местах. В прошлом месяце я нашел рамку в холодильнике — не знаю, какой смысл в это вкладывала наша дочь. Возможно, так она просто играла с матерью в прятки.

— Катюша, осторожнее — не скачи! — вскрикнула Людмила Георгиевна, когда Катя проносится мимо нее по спинке дивана.

— Хотю шкакать.

— Шею свернешь! Смотри, вон какая шишка… Если ты сейчас же не слезешь со стола...

— Не слезу!

— Почему?

— Я кошечка!

— Кошечки по столам не бегают.

— Бегают!

— Это плохие кошечки.

— Тогда я плохая кошечка!

Я невольно улыбаюсь. Тесть тоже усмехается в усы, хотя его глаза слезятся:

— Вся в мать.

— Кстати, может, ты объяснишь, почему Катя называет мамой какую-то постороннюю женщину? — тут же подпрягается теща. О, да блин! Вот это подстава. Бросив хмурый взгляд на продолжающую заниматься своими делами дочь, качаю головой.

— Понятия не имею, что на нее нашло. Мы с Ингой ей уже не раз объясняли, что это совсем не так.

Вполне исчерпывающий ответ, как по мне. Но моя теща так не думает и, будто вовсе меня не слыша, продолжает гнуть свое:

— Нет, я не против, Андрей. Ты мужчина. У тебя свои потребности. Мы понимали, что рано или поздно ты нашу Элю забудешь. Но зачем же пытаться стереть о ней даже память?! Вот чего мне никогда не понять.

— Откровенно говоря, мне тоже не совсем понятно, что вы мне предъявляете. — Сощуриваюсь. — Я эту Ингу знаю два дня! Нас абсолютно ничего не связывает, кроме организации Катиного дня рождения. Что вы такое придумываете?

У меня начинает дергаться глаз. Но тут Кате приходит в голову изобразить из себя белку-летягу, и я, заткнувшись, вскакиваю с места, чтобы ее поймать.

— Ну, что ты вытворяешь? — пыхчу, перехватывая ее на подлете к полу.

— Все что ей взбредет в голову! Надо строже быть, Андрей. Это никуда не годится, — переключается с одного на другое теща, раздосадованно поджимая губы. Конфликт назревает на ровном месте, к счастью, именно в этот момент звонят в дверь.

— Я открою.

Не дожидаясь ответа, выхожу в прихожую и расплываюсь в улыбке.

— Мам.

— Андрюша!

Моя мать энергично влетает в квартиру, обдавая непередаваемым ароматом парфюма, которому она не изменяет, сколько я себя помню.

В руках торт. Мы договорились, что она отвечает за эту часть праздника. На сгибе локтя — два пакета. И каким образом она это все дотащила?