Девочка моя (СИ) - Резник Юлия

Катя сидит у Инги на руках так, будто ей там самое место. Меня это настораживает. Потому что моя дочь вообще не из тех детей, которые запросто идут к чужим людям.

Катя могла улыбаться. Могла болтать без умолку. И могла с нихуя устроить концерт посреди торгового центра. Но стоило кому-нибудь попытаться ее обнять, как она моментально вспоминала о существовании личных границ.

А тут Инга. И ее «мамочка». Мамой она даже по ошибке никого не звала. Даже самых близких — няню, которая ее вырастила, бабок. Хотя я себя, признаться, к тому готовил, начитавшись всякого в интернете.

Ну и вишенкой на торте — Инга хоть и смущается, но отталкивать Катю не спешит. А ведь она кажется вполне разумной женщиной.

Впрочем, я сам виноват. Не надо было перекраивать день рождения под хотелки трехлетней девочки. Но теперь уже поздно. Я пообещал Кате праздник в лавке Инги. Пообещал, что они увидятся. Потому что последние сутки дочь все уши мне прожужжала. Собственно, из-за этой болтовни она и навернулась. Продолжая трещать о «мамочке», даже кувыркаясь на кольцах. И вот результат.

— Папа сказал, што я как калтошка, — доносится до меня возмущенный голос Кати.

— Ну, нет. Ты совсем не похожа на картошку.

— А он сказал, што я лухнула, как мешок с калтошкой.

Инга смеется. Я закатываю глаза:

— Это просто расхожее выражение.

— Што такое ласхожее вылажение?

Я перевожу взгляд с Кати на Ингу и обратно. Судя по выражению лиц, обе страдалицы твердо намерены дождаться ответа.

— Расхожее выражение — это когда говорят одно, а подразумевают другое.

— Наплимер?

— Например, если говорят «хоть стой, хоть падай».

— Лучше стоять, чем падать! — немедленно находится Катя.

— Вот именно. Но падать никто и не предлагает. Это значит, что ситуация очень странная.

— Это какая?

Я вновь кошусь на Ингу. На ее распухшую ногу. На пластырь у Кати на лбу. И врача, терпеливо дожидающегося, чем этот цирк закончится.

— Например, как эта.

Инга начинает смеяться. А Катя важно кивает:

— Да. Хоть штой, хоть падай!

Отсмеявшись, доктор отправляет Ингу на рентген и переключается на мою дочь, которая тут же начинает вопить, как будто это не она минуту назад была настоящим ангелом.

— Не хатю! Не уходи-и-и…

— Ну, чего ты кричишь? Никто тебя здесь не съест.

Лысоватый мужик лет пятидесяти философски замечает:

— Сто процентов. Мы сегодня уже пообедали.

Катя икает и теснее жмется к Инге.

— Давай так, я быстренько тебя осмотрю и отпущу всех вместе?

— Ладна… — всхлипывает Катюша, цепляясь за Ингину брючину.

Осмотр никаких серьезных травм не выявляет. А шишка — она и в Африке шишка. Закончив, Катя радостно вскакивает со стула и берет нас с Ингой за руки. А та хоть и послушно встает за моей дочкой, не может поспеть за ее торопливым шагом.

— Ножка болит, — разводит руками на Катино недоумение.

— Папа пацалует, и фсе плойдет.

Эм… Невольно опускаю взгляд на ножки Инги в предоставленных кем-то резиновых тапочках. У нее красивые ровные пальцы на скос и педикюр шоколадного цвета. Такие не грех поцеловать, связывай нас что-то кроме дочкиных фантазий. Откашливаюсь. В брюках становится тесно.

— Но-но, эту женщину целую только я, — вмешивается в разговор мужик, с которым Инга приехала. И вроде шутливо он это говорит, но во взгляде, который этот тип на меня бросает, веселья нет.

Катя хмурит прозрачные бровки. Отпихивает мужика ладошками:

— Моя мама!

Повисает такая тишина, что становится слышно, как в соседнем кабинете кто-то чихает. Вот уж где хоть стой, хоть падай.

Тип рядом с Ингой кривовато улыбается. Инга краснеет. Катя воинственно сопит. Я же мечтаю поскорее положить конец этому балагану.

— Нет, Катя! Мы это обсуждали, — говорю максимально спокойно. У Кати опять начинают подозрительно дрожать губы.

— Ладно, — вздыхает Инга, осторожно освобождая свою руку из Катиной хватки. — Я быстро схожу на рентген и вернусь.

— Не уходи.

— Мне нужно. А то ножка никогда не заживет, и я буду хромать.

Инга улыбается Кате и, действительно прихрамывая, направляется дальше по коридору в сопровождении того самого мужика. Он что-то тихо ей говорит. Инга отвечает. Готов поклясться, он настраивает ее против нас. А я почему-то продолжаю смотреть им вслед, слегка поскрипывая зубами. И даже себе не могу объяснить такой бурной нездоровой реакции.

Все же очевидно. Нормальный мужик. Нормальная женщина. Нормальные отношения. Если бы мне показали их со стороны и попросили угадать, вместе они или нет, я бы поставил все деньги мира на то, что вместе. Причем давно. Уж слишком слаженно у них все… То, как он забрал ее сумку, а она отдала. То, как доверчиво позволила ему придержать себя за локоть.

Неясно, конечно, почему при таких вводных она посреди ночи разрабатывает сценарий дня рождения для чужого ребенка. Я бы предпочел, чтобы моя женщина ночью спала, а если и бодрствовала, то совсем по другой причине.

Этот же, похоже, не возражает.

Впрочем, какое мне дело?

Инга не моя женщина. Я ее знаю без году неделю. Точнее, два дня. Может, на меня так подействовали Катины фантазии? Перевожу взгляд на поникшую дочь. Самое время перестать их подпитывать.

Я присаживаюсь перед ней на корточки и ловлю Катин взгляд.

— Кать.

Дочь шмыгает носом. Смотрит исподлобья. Несчастная. Лохматая. С пластырем на лбу…

— Что?

— Пойдем, малышка. Я отвезу тебя к Нюше. Меня ждут на работе.

— Не-е-ет…

— Да. Инге нужно сделать снимок, врачу — посмотреть ее ногу, а тебе — домой. Отдыхать.

— Я хатю к маме!

— Катя, — голос у меня выходит жестче, чем хотелось бы.

Она вздрагивает, заставляя меня почувствовать себя последней скотиной. Молодец, Чарский. Накричи еще на ребенка в травмпункте и смело подавайся на звание «отец года».

Выдыхаю. Провожу ладонью по лицу.

— Послушай меня. Если ты сейчас будешь хорошей девочкой, не станешь кричать и спокойно поедешь домой, завтра вы с Ингой еще увидитесь.

Катя поджимает губки.

— Плавда?

— Правда.

Она недоверчиво щурится. Вот это характер! Три года ребенку, а она уже построит кого угодно.

— Обесяесь?

— Обещаю.

— И она не уйдет?

Твою мать.

Вот здесь бы мне сказать что-нибудь взрослое. Правильное. Умное. Что Инга — не мама. Что нельзя так привязываться к чужим людям. Тем более что, вполне вероятно, у Инги действительно есть ребенок. Но, ё-мое, свой!

А я смотрю на дочь. На ее дрожащий подбородок. На глаза, полные такой отчаянной надежды, что у меня просто не поворачивается язык положить конец её дурацким фантазиям.

— Инга — продавщица из свечной лавки. Завтра вы обязательно увидитесь, потому что она организовывает твой праздник, — говорю осторожно. — Будет весело.

Катя колеблется, но потом все же кивает.

— Ладна.

И я мысленно обещаю себе, что это будет в последний раз. Отметим день рождения — и все. Эта странная, нездоровая, непонятно зачем устроенная авантюра подойдет к концу. И больше мы в этот магазинчик — ни шагу. Потому что всё это неправильно. Если не сказать — нездорово.

Катя не должна искать мать в первой же красивой женщине с мягким голосом. А я не должен хотеть эту женщину так, будто мне вновь шестнадцать.

Решено. Подхватываю дочь на руки. Она доверчиво кладет голову мне на плечо, цепляясь ручками за ворот пальто.

— Пока мамоське скажем? — тихо спрашивает она.

— Инге. И нет. Мы не будем ее отвлекать. А еще давай договоримся, что ты не будешь называть ее мамой. Твоя мама на облачке, помнишь?

Катя сопит, но, к счастью, не спорит. Возможно, падение чуть сбило и ее боевой настрой. Надеюсь, временно. Потому что, если честно, другую Катю я не знаю и, наверное, не хочу знать.

На выходе из травмпункта нас догоняет тот самый врач.

— Папаша! За ребенком обязательно наблюдайте. Если рвота, сонливость, или не дай бог галлюцинации — сразу обратно.