Впереди вспыхивают две слепящие фары.
Они быстро приближаются, выхватывая из дождя огромные колёса и тёмный силуэт трактора, который надвигается прямо на наш автобус.
Глава 7. Мужчина на тракторе
Трактор останавливается в нескольких метрах от автобуса.
Двигатель продолжает рокотать, заглушая шум ливня. Фары режут темноту, выхватывают потоки воды и глубокие колеи, заполненные жидкой грязью.
Дверца кабины распахивается.
На подножке появляется мужчина.
Сначала я вижу тяжёлые сапоги, потом широкие плечи и промокшую рубаху, прилипшую к телу. Мужчина спрыгивает на дорогу легко, несмотря на огромный рост. Дождь мгновенно заливает короткие тёмные волосы, стекает по суровому лицу.
Он даже не пытается укрыться. Водитель автобуса выбегает ему навстречу.
— Стёпа! Хорошо, что ты здесь. Нас понесло, задние колёса сели, а потом ещё ремень…
— Вижу.
Незнакомец произносит одно слово, но водитель сразу замолкает.
Мужчина обходит автобус. Опускается на корточки возле колеса, погружённого в грязь почти до середины, потом поднимается и несколько секунд смотрит на дорогу.
Пассажиры прилипают к окнам.
— Тихонов это, — сообщает сидящая впереди старушка. — Степан. Из Воскресенки.
Имя ничего мне не говорит.
Я уехала слишком давно. В деревне люди появляются, женятся, заводят детей, стареют. Наверное, Степан переехал сюда уже после моего отъезда.
Водитель открывает дверь. В салон врывается холодный ветер.
— Выходить не надо! — кричит он. — Сейчас нас вытащат.
Степан приносит толстый металлический трос и бросает один конец водителю. Второй закрепляет на тракторе. Движения у него точные и быстрые. Он не суетится, не ругается, не жалуется на погоду.
Кажется, дождь ему вовсе не мешает.
Через несколько минут двигатель трактора взвывает. Автобус дёргается, кренится набок. Женщина рядом испуганно хватается за спинку сиденья.
Я прижимаю к груди пластиковый стакан с фиалкой.
— Давай! — кричит водитель.
Колёса вращаются, разбрызгивая грязь. Автобус снова дёргается и медленно выползает из колеи.
Пассажиры облегчённо выдыхают.
Но радость длится недолго.
Водитель пробует завести двигатель, потом открывает капот. Степан стоит рядом, заслоняя его от дождя широкой спиной. Они о чём-то говорят. Наконец водитель разводит руками и возвращается в салон.
— Ремня запасного нет. До утра отсюда не уедем.
Сразу поднимается шум.
Люди требуют вызвать другой автобус, спрашивают, где будут ночевать, возмущаются, что купили билеты не для того, чтобы сидеть посреди поля. Водитель пытается объяснить, что ближайшая машина прибудет не раньше, чем через два часа.
Я смотрю в тёмное окно.
До Воскресенки осталось совсем немного. Пешком я бы дошла, если бы не ливень, сумка, книги и цветок.
Степан поднимается в салон.
Под его сапогами хлюпает вода. Рубаха промокла насквозь и подчёркивает мощную грудь. Рукава закатаны до локтей, на предплечьях выступают крепкие жилы. На правой ладони виден свежий порез.
Он осматривает пассажиров тяжёлым взглядом.
Разговоры постепенно стихают.
— В Воскресенку кто? — спрашивает Степан.
Я поднимаю руку.
— Я.
— Ещё?
Никто не отзывается. Мужчина смотрит на мои вещи.
— Собирайся.
Это звучит не как предложение. Я невольно напрягаюсь. За последние дни слишком много мужчин пытались решить за меня, куда мне идти и что делать.
— Благодарю, но я дождусь другого автобуса.
Степан хмурится.
— Какого?
— Водитель сказал, что за нами приедут.
— Через два часа, если мост не размоет. А его размоет.
— Всё равно не хочу вас затруднять.
Он смотрит на меня так, словно я произнесла очевидную глупость.
— Мне туда.
— Я понимаю. Но мы не знакомы.
В его глазах мелькает что-то похожее на одобрение.
— Степан Тихонов.
— Дарья Частина.
Мужчина замирает.
— Частина?
— Да.
— Нины Петровны дочка?
Теперь удивляюсь я.
— Вы знаете мою маму?
— Знаю.
Он больше ничего не объясняет. Берёт сумку прежде, чем я успеваю возразить, легко поднимает её одной рукой и направляется к выходу.
— Довезу.
Я смотрю ему вслед.
— Девушка, езжайте, — советует водитель. — Степан надёжный. С ним не пропадёте.
Раньше эти слова успокоили бы меня. Теперь я не хочу ни с кем пропадать или не пропадать. Я хочу сама отвечать за свою жизнь.
Однако оставаться ночью в сломанном автобусе тоже неразумно.
— Спасибо, — говорю водителю.
Прижимаю к себе фиалку, беру книги и выхожу под дождь.
Степан уже закинул сумку в кабину. Заметив книги, молча забирает и их.
— Осторожнее, пожалуйста, — прошу я. — Там документы.
Он чуть приподнимает бровь, но отвечает спокойно:
— Залезай.
Кабина высокая. Я ставлю ногу на скользкую подножку, хватаюсь за ручку, но сапог соскальзывает.
Сильная ладонь ложится мне на талию. Степан одним движением поднимает меня и ставит в кабину.
— Я бы справилась, — говорю, повернувшись к нему.
— Вижу.
В его голосе нет насмешки, хотя ответ звучит именно так.
Он забирается следом, захлопывает дверь и садится за руль. В тесной кабине сразу становится ещё теснее. От Степана пахнет дождём, мокрой землёй и машинным маслом.
Фиалку я устраиваю на коленях.
— Пристегнись.
— Здесь есть ремень?
Степан наклоняется ко мне. Я невольно отстраняюсь, но он только вытягивает ремень из-за сиденья и протягивает металлическую пряжку.
— Есть.
Я пристёгиваюсь сама.
Трактор трогается.
Несколько минут мы едем молча. Дворники с трудом размазывают воду по стеклу. Колёса проваливаются в ямы, кабину сильно трясёт.
Степан держит руль уверенно. Его руки кажутся слишком большими даже для массивной чёрной баранки. На костяшках видны старые шрамы. Я ловлю себя на том, что разглядываю его пальцы, и быстро отворачиваюсь.
— Давно из города? — спрашивает он.
— Сегодня уехала.
— Не это спросил.
— Пять с половиной лет назад.
— Значит, ты та самая Даша, которая за городским замуж вышла.
Я напрягаюсь.
— У нас любят обсуждать чужую жизнь.
— В деревне любят.
— А вы?
— Мне своей хватает.
Ответ мне нравится.
— Откуда вы знаете маму?
— Она меня лечила.
— Мама не врач.
— Когда руку распорол, перевязала. Потом заставила к врачу ехать.
Я представляю маму, строго отчитывающую этого огромного мужчину, и впервые за день улыбаюсь.
— Это на неё похоже.
Степан бросает на меня короткий взгляд.
— Улыбка тоже её.
От неожиданности я не нахожу ответа.
Дождь ослабевает. За стеклом появляются знакомые места: поворот к старому карьеру, полуразрушенная остановка, одинокая берёза возле дороги.
Я не была здесь больше двух лет.
Мама много раз просила приехать. Я обещала на майские праздники, потом летом, потом осенью. Но у Игоря всегда находились дела. Ему не нравилась Воскресенка: плохая связь, грязные дороги, отсутствие нормальных магазинов.
«Три дня у твоих родителей длятся как месяц».
Поэтому мы приезжали редко и ненадолго.
— Муж следом будет? — спрашивает Степан.
Я сильнее сжимаю стакан.
— Нет.
— Потом приедет?
— Надеюсь, что нет.
Степан больше ничего не спрашивает. Только переводит рычаг и крепче сжимает руль.
У въезда в деревню трактор подбрасывает на особенно глубокой яме. Стакан выскальзывает из моих рук, но Степан успевает поймать его.
Немного воды проливается ему на брюки.
— Простите.
— За что?
— Я вас облила.
— Дождь раньше успел.
Он осматривает фиалку.
— Листья поломаны.
— Её сбросили с подоконника.
— Кто?
— Неважно.
— Как это неважно?
Я смотрю на тёмную дорогу.
— Мне важно. Но рассказывать об этом незнакомому человеку я не обязана.
