Пальцы холодеют. Я никому не успела рассказать о погроме. Даже Елене Сергеевне.
— Откуда?
На несколько секунд он замолкает.
— Мне Кристина позвонила.
— Откуда знает она?
— Не устраивай допрос. Эта дура хотела тебя попугать и перегнула палку.
Я закрываю глаза. Значит, Кристина. Или Игорь хочет, чтобы я так думала.
— Она взломала дверь?
— Сказала, что попросила знакомого поговорить с тобой.
— Разгромить комнату и разбить вещи — это теперь называется разговором?
— Я с ней разберусь.
В голосе Игоря появляется металл. Я слишком хорошо знаю этот тон.
— Не нужно ни с кем разбираться. Я написала заявление в полицию.
— Ты что сделала?
— Обратилась в полицию.
— Немедленно забери заявление.
— Нет.
— Даша, ты понимаешь, что творишь? Кристина беременна. Ей нельзя нервничать.
Я смотрю на сломанную фиалку в своих руках.
— А мне, значит, можно?
— С тобой всё в порядке.
— Нет, Игорь. Со мной не всё в порядке. Но я справлюсь.
— Не строй из себя сильную. Ты ночью стоишь на улице с сумкой и понятия не имеешь, куда идти.
Он знает. Возможно, даже видит меня сейчас.
Я оглядываюсь. Возле подъезда темно. За редкими окнами горит свет, у дороги стоят несколько машин, но знакомой среди них нет.
— Ты следишь за мной?
— Я о тебе забочусь.
— Это не забота. Это контроль тирана.
— Хватит умничать. Сейчас садишься в такси и приезжаешь домой.
— Нет.
— Я не позволю тебе бродить по городу ночью.
— А я не нуждаюсь в твоём разрешении.
— Ты моя жена! — рявкает он. — И пока носишь мою фамилию, будешь делать то, что я сказал.
Я вздрагиваю, но не отступаю.
— Свою фамилию я верну после развода. А подчиняться тебе не собираюсь уже сейчас.
— Не выводи меня из себя.
— Всего доброго, Игорь.
— Только попробуй положить трубку.
Я завершаю вызов. Почти сразу приходит сообщение: «Я всё равно тебя найду».
Сохраняю его и отправляю копию на электронную почту.
Потом вызываю такси до круглосуточной гостиницы возле вокзала.
Номер стоит дорого. За эти деньги можно было бы снять комнату на неделю, но сейчас мне нужны дверь с исправным замком и несколько часов тишины.
Я ставлю фиалку в стакан с водой, принимаю душ и ложусь, не раздеваясь. Уснуть не получается. В коридоре хлопают двери, за стеной кто-то включает телевизор, по улице с грохотом проезжают грузовики.
Город не спит.
Когда-то это восхищало меня. Казалось, здесь всё возможно. Нужно только работать, не бояться и крепко держаться за свой шанс.
Я держалась пять с половиной лет.
За работу, где дети встречали меня объятиями.
За чужую квартиру, которую считала своей.
За мужчину, обещавшего защитить меня от всего мира.
Теперь от него самого приходится прятаться в гостинице.
Утром заведующая вызывает меня в кабинет.
На столе перед ней лежат три распечатанных письма.
— На вас поступили жалобы, — говорит она.
Я сажусь, сохраняя прямую спину.
— От родителей?
— Якобы. Только адреса новые, фамилий нет. В одном письме утверждают, что вы срываетесь на детях. В другом, что ведёте аморальный образ жизни. В третьем подробно описана ваша… скандальная личная жизнь.
Последние слова она произносит с заметным раздражением.
— Это неправда.
— Я знаю. За пять лет на вас не было ни одной даже мелкой жалобы.
— Тогда почему мы это обсуждаем?
Заведующая снимает очки.
— Потому что письма отправили не только мне. Их получили в управлении и родительском чате. Утром позвонили две матери. Спрашивали, безопасно ли оставлять детей с воспитательницей, у которой муж, любовница и полиция.
Я молчу. Игорь выполнил угрозу. Он ударил туда, где больнее всего.
— Я никому не рассказывала подробности, — говорю я.
— Верю. Но теперь знают все.
— Вы хотите меня уволить?
— Нет. Однако я должна разобраться. Напишите объяснительную и возьмите несколько дней за свой счёт. Пусть всё уляжется.
Мне хочется возразить. Сказать, что я не виновата и не обязана прятаться. Но за дверью смеются дети. Им действительно не нужны взрослые скандалы.
— Хорошо, — отвечаю я. — Я напишу заявление.
— Дарья Андреевна, это временно.
— Я понимаю.
Но, выводя аккуратные буквы на листе, понимаю другое. Здесь меня больше ничего не держит.
Работа, которую можно отнять несколькими анонимными письмами. Чужие стены. Разбитый брак. Мужчина, решивший, что имеет право распоряжаться моей жизнью.
Даже город вокруг становится чужим.
Я выхожу из детского сада, сажусь на скамейку и достаю телефон. Нужный номер нахожу сразу, но долго смотрю на него, не решаясь нажать кнопку.
Мама отвечает после второго гудка.
— Дашенька? Что случилось?
Она всегда слышит. Можно соврать. Сказать, что просто соскучилась. Спросить про здоровье отца, про соседей, про погоду в Воскресенке.
Вместо этого я произношу:
— Мам, можно я приеду?
На другом конце становится тихо.
— Конечно, доченька.
— Я, наверное, надолго.
— Приезжай домой.
Два простых слова разбивают последнюю плотину.
Я закрываю лицо ладонью и впервые за несколько дней позволяю себе плакать.
Мама не задаёт вопросов. Не требует объяснений. Ждёт, пока я успокоюсь, а потом говорит, что отец починит кровать в моей комнате, что в саду ещё остались поздние яблоки и что она испечёт пирог с капустой.
— Только приезжай, — повторяет она. — Остальное переживём.
Билет покупаю через час. Автобус до районного центра, затем рейс до Воскресенки. В графе «туда» стоит завтрашняя дата.
Обратный билет я не беру.
Вечером забираю из гостиницы сумку и отправляю Елене Сергеевне короткое сообщение. Она перезванивает сразу, пытается отговорить, предлагает пожить у неё, обещает помочь найти юриста.
— Я не отказываюсь от развода, — объясняю я. — Документы можно отправлять удалённо. Если понадобится, приеду. Просто сейчас мне нужно домой.
— Ты не убегаешь?
Я смотрю на билет.
— Нет. Я выбираю место, где смогу начать заново.
Утром на вокзале пахнет мокрым асфальтом, кофе и бензином. Объявляют рейсы, люди торопятся к автобусам, катят чемоданы, обнимаются перед расставанием.
У меня одна сумка, книги и фиалка в пластиковом стакане.
Телефон звонит, когда водитель проверяет билеты.
Игорь. Я отклоняю вызов.
Он звонит снова, потом присылает сообщение:
«Где ты?»
Следом второе:
«Домой возвращайся. Немедленно».
Я выключаю телефон.
Автобус трогается тяжело, словно и ему трудно покидать город. За окном проплывают многоэтажки, торговые центры, знакомые перекрёстки. Где-то там остаётся детский сад, наша квартира и пять лет жизни.
Я жду боли, но чувствую только усталость и странное облегчение.
Постепенно дома становятся ниже. Исчезают рекламные вывески, начинаются поля. Голые деревья тянутся вдоль дороги, мокрая трава темнеет под тяжёлыми облаками.
К вечеру пересаживаюсь в старый районный автобус. До Воскресенки остаётся меньше часа.
Начинается дождь.
Сначала редкие капли стучат по стеклу, затем небо словно разрывается. Вода льётся сплошной стеной. Асфальт заканчивается, автобус сворачивает на раскисшую дорогу и сразу начинает скользить.
Пассажиры замолкают.
Машину подбрасывает на ямах. Водитель ругается, переключает передачу, но через несколько минут раздаётся глухой удар.
Автобус дёргается и останавливается.
Свет в салоне мигает.
— Приехали, — мрачно говорит водитель.
Он выходит под ливень, поднимает капот, возвращается промокший и злой.
— Дальше не едем. Застряли, ещё и ремень порвало.
До Воскресенки всего несколько километров, но вокруг темнота, поля и дорога, превратившаяся в грязную реку.
Дождь барабанит по крыше всё сильнее.
Вдруг из темноты доносится тяжёлый рокот двигателя.
