— Правильно.
В его голосе снова слышится одобрение.
Через минуту Степан говорит:
— Городские тебя, видать, обидели.
— Меня не обидели. Мне пытались сломать жизнь.
— Не вышло?
Я провожу пальцем по уцелевшему листу фиалки.
— Не вышло.
Степан кивает, словно другого ответа и не ожидал.
— Здесь не дадим.
Я поворачиваюсь к нему.
— Благодарю, но защищать меня не требуется.
— Это ты сейчас так думаешь.
— Нет. Я точно знаю.
Уголок его рта едва заметно приподнимается.
— Ладно, Дарья Частина. Защищайся сама. Если понадобится помощь, скажешь.
Первые дома возникают из темноты внезапно.
В нескольких окнах горит свет. За заборами лают собаки. Трактор сворачивает на нашу улицу, и сердце начинает биться быстрее.
Родной дом стоит почти в самом конце.
На крыльце горит лампа. Калитка открыта. Под навесом вижу маму в старой вязаной кофте, наброшенной поверх ночной рубашки.
Она выбегает под дождь ещё до того, как трактор останавливается.
— Даша!
Я забываю про осторожность, распахиваю дверь и спрыгиваю прямо в грязь.
— Мамочка.
Она обнимает меня так крепко, что становится трудно дышать. Гладит по мокрым волосам, целует в лоб и плачет, не пытаясь скрыть слёзы.
— Приехала. Господи, приехала моя девочка.
— Прости, что так поздно.
— Какая разница? Домой никогда не поздно.
У меня дрожат губы.
Все последние дни я держалась. Перед Игорем, Кристиной, заведующей, полицейскими и хозяйкой комнаты.
Но в маминых объятиях снова становлюсь дочерью, которой не обязательно быть сильной каждую секунду.
Степан выгружает мои вещи.
Мама вытирает лицо ладонями.
— Стёпушка, как ты её нашёл?
— Автобус сел за мостом.
— Спасибо тебе.
— Не за что.
Он ставит сумку на крыльцо. Книги накрыты его курткой и остались сухими.
— Вашу куртку нужно просушить, — говорю я. — Зайдите, пожалуйста. Мама наверняка накормит вас.
— Обязательно накормлю, — подтверждает она.
— В другой раз, Нина Петровна. Мне технику поставить надо.
Степан забирает куртку и направляется к трактору.
— Степан, — окликаю я.
Он оборачивается.
— Спасибо, что довезли.
Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Затем он коротко кивает и забирается в кабину.
Трактор исчезает за поворотом.
Мама вводит меня в дом. Здесь всё осталось прежним: вышитые занавески, круглый стол, старые часы на стене. Пахнет капустным пирогом, яблоками и печным теплом.
Отец выходит из комнаты, обнимает меня молча.
За ужином мама не задаёт лишних вопросов.
Только подкладывает пирог и касается моей руки, словно проверяет, действительно ли я рядом.
Рассказываю им всё позже. Не сегодня.
В своей комнате я долго не могу уснуть. Дождь стихает, ветки яблони царапают стекло. На подоконнике стоит фиалка в банке с водой.
Здесь безопасно.
Я повторяю это несколько раз и почти верю.
Потом на тумбочке вспыхивает экран телефона.
Я ведь выключала его в автобусе. Наверное, включила, когда показывала маме билет, и забыла снова отключить.
Незнакомый номер.
Открываю сообщение.
«Я знаю, куда ты сбежала».
Игорь.
Глава 8. Тишина перед бурей
Утром меня будит запах горячего хлеба.
Несколько секунд лежу с закрытыми глазами и не понимаю, где нахожусь. Нет привычного гула машин за окном, шагов соседей над головой и звона лифта. Только поскрипывают половицы, за стеной негромко переговариваются родители, а во дворе кричит петух.
Потом вспоминаю.
Воскресенка. Родной дом. Развод.
И сообщение Игоря: «Я знаю, куда ты сбежала».
Незнакомый номер уже заблокирован. Телефон молчит, но это молчание не успокаивает.
Игорь никогда не отступает.
Раньше я считала это достоинством. Он добивался повышения, спорил с начальством, мог часами сидеть над сложным договором. Если муж чего-то хотел, препятствий для него не существовало.
Теперь препятствием стала я.
— Дашенька, ты проснулась? — спрашивает мама из-за двери.
— Да, мамочка.
— Тогда иди завтракать. Молоко стынет.
На кухне меня ждёт кружка парного молока. Поверх белой пенки плавает тонкая золотистая плёнка. Рядом лежат мамины пироги с яблоками.
Я делаю глоток и едва не морщусь. В городе молоко из пакета совсем другое, холодное, почти без запаха.
Мама замечает.
— Отвыкла?
— Немного.
— Ничего. Привыкнешь.
Она говорит это не только о молоке.
Отец сидит напротив и чинит старый фонарь. Вчера я рассказала родителям почти всё. Про измену, Кристину, беременность, угрозы и разгромленную комнату.
Папа выслушал молча. Потом поднялся и долго ходил по кухне, сжимая кулаки.
— Приедет, со мной поговорит, — сказал он.
— Не нужно с ним разговаривать.
— Нужно.
— Папа, пожалуйста. Я подала на развод и не изменю решения. Остальное решат суд и полиция.
Отец не спорил, но по его лицу я поняла: если Игорь появится, за моей спиной спрятаться ему не позволят.
После завтрака мама отправляет меня в огород.
— Морковь надо убрать, пока землю морозом не прихватило. Только не перетруждайся.
— Я не больная.
— А я и не говорю, что больная. Худая только стала.
Она вручает мне старую куртку и резиновые сапоги.
В огороде пахнет влажной землёй и пожухлой травой. Я опускаюсь на корточки возле грядки, тяну за жёсткую ботву. Из земли показывается крупная морковь, неровная, облепленная чёрными комочками.
Работа простая. Выдернуть, отряхнуть, положить в ведро.
Через час начинает ломить спину, под ногти забивается земля, зато мысли наконец замолкают. Я не вспоминаю спальню, сообщения и жалобы. Не думаю, где сейчас Игорь и что собирается делать.
Есть только грядка, прохладный ветер и мама, которая ворчит с крыльца:
— Шапку надень!
Я послушно надеваю.
Вежливость и послушание не одно и то же. Жаль, что поняла это только сейчас.
Первые дни проходят удивительно тихо.
По утрам я помогаю отцу кормить кур, потом работаю в огороде. Перебираю яблоки, сушу травы, мою банки для солений. Мама печёт пироги так часто, словно собирается накормить меня за все годы отсутствия.
Телефон я держу выключенным. Раз в день включаю, проверяю сообщения от Елены Сергеевны и юриста, которого она нашла, затем снова убираю в ящик.
Игорь пишет с новых номеров.
Сначала требует ответить. Потом обещает приехать.
Следом сообщает, что я совершаю ошибку.
Последнее сообщение состоит из трёх слов:
«Я тебя верну».
Я сохраняю его вместе с остальными.
На третий день ко мне приходят школьные подруги.
Лида почти не изменилась. Только волосы стали короче и возле глаз появились тонкие морщинки. Она работает в сельском магазине и воспитывает двух мальчишек. Тоня располнела, вышла замуж за водителя из райцентра и теперь говорит без остановки, словно пытается за один вечер рассказать всё, что произошло за пять лет.
Они приносят банку мёда и домашний сыр.
Мы сидим на кухне, пьём чай с маминым пирогом и вспоминаем школу. Как прятались от физкультуры в старой котельной. Как Тоня однажды перепутала кабинеты и села на урок к младшему классу. Как Лида была влюблена в учителя географии и посылала ему записки без подписи.
Я смеюсь. Сначала осторожно, потом всё свободнее.
Мама, проходя мимо кухни, останавливается в дверях. Смотрит на меня и незаметно вытирает глаза краем фартука.
— Вот, — довольно говорит Лида. — Уже на человека похожа.
— А до этого на кого?
— На привидение. Красивое, воспитанное, но очень печальное.
— Спасибо за уточнение.
— Всегда пожалуйста.
О разводе они не расспрашивают. В деревне новости распространяются быстро, и я уверена, что половина Воскресенки уже знает о моём возвращении. Но подруги ждут, пока я заговорю сама.
