Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери

— Неверно. Что ты сделала, когда нашла их в домике?

Что ты сделала?

Что ты сделала?

Слова тети Мидж эхом отдаются в голове.

— Я сказала Брэди, что... что хочу его. Только его. И он выставил остальных.

— И?

Что-то в моей голове умоляет не отвечать, но я всё равно это делаю, словно подчиняясь неведомой силе.

— Я сняла рубашку, чтобы показать, что я серьезно. И он снял штаны.

Люциан наклоняет голову и потирает челюсть.

— Ты хотела трахнуться с ним?

— Нет. — мои мысли всё еще запутаны в этом сне, вернее, кошмаре, вращающемся в голове. — Вид его тела вызывал у меня отвращение.

— Так что же произошло?

— Я опустилась перед ним на колени, будто собиралась взять его в рот. Он закрыл глаза. А я вытащила нож из заднего кармана. Я ударила его ножом. Снова и снова, я кромсала его пах. — я зажмуриваюсь, чтобы стереть это из памяти, но всё здесь, в моей голове. Крики. Ярость. — Я видела только кровь.

— В ту ночь Брэди пытался изнасиловать не Келси. Тебя.

Я всё еще сижу с закрытыми глазами и качаю головой, но правда в его словах слишком сильна для месяцев отрицания, служившего мне щитом. Потому что если бы — если бы — я хоть кончиком пальца коснулась этих опасных вод, неизвестно, какой урон я бы нанесла себе потом. В выпускном классе я хотела Брэди больше всего на свете, и когда он наконец проявил интерес, весь мой здравый смысл вылетел в чертово окно. Я стала статистикой. Очередным сюжетом из соцрекламы, предупреждающим девочек об опасности алкоголя на вечеринках. Только вместо того, чтобы Брэди выглядел злодеем, моя расплата сделала его святым в глазах окружающих, а меня — психопаткой.

— Именно показания Келси спасли тебя от тюрьмы, так ведь?

— Да. — я наконец открываю глаза, шумно выдыхая. — Она видела всё, кроме самой резни ножом.

— Расскажи мне про дядю Джорджа. Помнишь, как у него оказалось перерезано горло?

Опустив взгляд, я качаю головой.

— У меня был провал в памяти.

— Он выжил. Чудом, учитывая глубину пореза. Но его жена нашла нож в твоих руках.

Слезы дрожат перед глазами, размывая темно-серые простыни. «Не дергайся». Я слышу его хриплый голос у себя в ухе, чувствую запах пива, когда он срывал с меня белье. Кряхтение и стоны, от которых меня тошнило, пока он пытался прорвать мою плеву, слишком тесную для его размеров. Жжение. Боль. Вид его складного ножа на тумбочке рядом с деревянной лошадкой, которую он вырезал для меня. Ножа, который он всегда носил с собой и чистил им ногти.

— Он пытался причинить мне боль.

— Все они пытались. А если бы у тебя в руках был нож на днях, когда Бойд остановился рядом с тобой?

— Я бы порезала его.

Люциан обходит кровать и садится рядом со мной.

— Всю жизнь тебя высмеивали и считали монстром. — он проводит рукой по моей щеке и мягко приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — А ты всего лишь защищала себя.

— Я не хотела никому причинять боль.

— Но мы делаем то, что должны.

— Я пыталась забыть. Я отчаянно пыталась всё это забыть, но... оно всегда там, Люциан. Всегда там. Прокручивается в голове снова и снова.

— Так будет всегда. Поверь, я знаю.

— Ты убил Амелию?

Отвернувшись, он вздыхает, и на мгновение его взгляд становится задумчивым.

— Да. За время нашего брака я убивал ее понемногу каждый день, когда не дарил ей любви. Но я не мог ей лгать. Даже в самом конце.

— Ты вообще способен любить? — это вопрос, который мне не следовало задавать, ведь мы сразу определили, что между нами. Услышать «нет» сейчас было бы равносильно удару в сердце, так что, возможно, с моей стороны это чистый мазохизм.

— Когда я понял, что Бойд забрал тебя, и увидел тебя привязанной к той кровати... беспомощной, напуганной... в голове была только одна мысль. Что любой, кто посмеет тебя коснуться, умрет долгой, медленной и мучительной смертью от моих рук. Мне было плевать, кто это или что. — его ладонь легла на мое горло, большой палец скользнул по линии челюсти и подбородку, демонстрируя право собственности. — Я бы душу дьяволу отдал за тебя. Если это, мать его, не любовь, то я не знаю, что это такое.

— Моя тетя говорит, что любовь — это когда ты пытаешься представить мир без человека и не можешь.

— Я чувствовал это лишь однажды. Когда мой сын умер у меня на руках. Я хотел последовать за ним, куда бы он ни отправился, потому что не мог вынести мира, в котором его больше нет. И с тех пор я почувствовал это лишь еще один раз.

— Когда? — осмеливаюсь спросить я.

— В тот день, когда ты сказала, что хочешь уйти. Уйти из этого дома. Из моей жизни.

— Тогда я тебя боялась. Теперь — нет.

Всё еще прижимая ладонь к моей шее, он наклоняется и накрывает мои губы поцелуем. Боже, как же мне не хватало этого чувства, его запаха, его вкуса на языке и в моей голове. Он будто оплел каждое нервное окончание в моем теле.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — говорит он мне в самые губы. — Ты ни в чем не будешь нуждаться, Иса. И я обещаю тебе: никто и никогда больше не причинит тебе боли.

— А что будет, когда я тебе наскучу? Когда азарт от запретного плода исчезнет?

— Невозможно. Тебе не может наскучить то, что необходимо для жизни. — его губы снова впиваются в мои, и он сжимает ладонь на моей шее ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

Упершись рукой в его грудь, я прерываю поцелуй.

— Я хочу, чтобы ты отпустил Джулию. Соблюдай условия контракта, позволь ее дочери закончить учебу, но саму ее — отпусти.

— Сделаю. — его голос звучит так же решительно, как и выражение лица.

— И я хочу, чтобы ты ушел из «Schadenfreude».

— Если бы я мог, я бы сделал это сегодня же. Но уход поставит нас обоих под удар. Так уж вышло, что я посвящен в вещи, которые гарантируют, что я никогда не смогу просто так хлопнуть дверью.

Я убираю руку с его груди и отворачиваюсь.

— Значит, ты по-прежнему готов заключать сделки и трахать других женщин?

— Нет. Я больше не участвую в ритуалах. Только редкие встречи.

— А что будет, когда они решат, что этого недостаточно?

— Тогда мы доверимся нашим инстинктам, ты и я. — он проводит рукой по моим волосам и приподнимает мой подбородок. — Никто больше не причинит тебе боли. Даже я. Я этого не позволю. Ты голодна? — спрашивает он, нежно целуя меня в лоб.

— Умираю с голоду.

— Я принесу тебе поесть. Никуда не уходи.

— Здесь? В твоей спальне?

— Предпочла бы ковылять обратно в свою комнату?

— Не особо. Я просто... забудь.

— Вот и славно. Жди здесь.

После его ухода дверь щелкает. Я переворачиваюсь на кровати, вдыхая его запах, оставшийся на подушках. Тепло и безопасность этого места, а может, остаточное действие лекарств, погружают меня в зыбкий сон.

— Иса, проснись.

Услышав женский голос, я оборачиваюсь и вижу на стене тень, движущуюся гибким силуэтом. Она бросается ко мне, и пока я вжимаюсь в изголовье, в свете окна проступает лицо Лауры. Ее длинные серебристые волосы мягко лежат на плечах, а красные ободки глаз только подчеркивают глубокие черные провалы расширенных зрачков, поглотивших голубизну.

Ни трости.

Ни инвалидного кресла.

Никакой неуверенности в движениях.

— Что это такое? — я оглядываюсь, но Люциан еще не вернулся. — Я сплю?

Морщинистые губы растягиваются в улыбке.

— Я не нашла тебя в твоей постели, дорогая. Догадалась, что ты будешь здесь.

— В моей постели? Вы... Вам что-то нужно?

— Нет. — Ее взгляд смягчается, она наклоняет голову. — Мне просто нравится смотреть, как ты спишь. Я наблюдаю за тобой уже несколько недель. Как ты вздрагиваешь от кошмаров. Как сжимаешь нож под подушкой. Как шепчешь имя моего сына.

В комнате воцаряется хрупкая тишина, кажется, температура упала градусов на десять. Холодок снова пробегает по затылку, спускаясь вдоль позвоночника.

— Почему вы не...