Он Мой. Арабское наваждение - Ланская Яна

Ладно, Алладинчик. Получи.

Листаю галерею. Миконос, Санторини, Москва, дача, сотни кадров. Вот это: я в белом свободном платье в пол и в серебряной блузе с пайетками. Руки закрыты, нет ни одного участка обнажённого тела. На фоне эгейского заката. Взгляд и томный и холодный одновременно. С лёгким вызовом. Идеально. Только лицо, осанка и королевская, непроницаемая отстранённость.

Ставлю на аватарку.

Я: «А так?» — спрашиваю я и жду.

Три точки. Длинная пауза. Он смотрит. Оценивает. Переваривает.

Mr. Asad : «Это приемлемо». — Наконец приходит ответ.

Приемлемо?! Я ему — королевский портрет, на котором я прекрасна, как «Мадонна» в современной интерпретации, я ему — эстетику, стиль, абсолютный вкус! А он — приемлемо?!

Я уже поднимаю руку, чтобы высказать всё, что я думаю о его оценочных суждениях, как приходит второе сообщение:

Mr. Asad : «У Вас очень красивые брови».

Я замираю.

Брови.

БРОВИ.

Я перечитываю. Потом ещё раз.

— БРОВИ? У ВАС ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ БРОВИ? — Не сдерживаясь, читаю вслух на весь ресторан.

Официант роняет салфетку. Кажется, даже голуби возмущены вместе со мной.

Я смотрю на телефон. Потом на своё отражение в тёмном стекле. Потом снова на телефон.

Он только что посмотрел на мою фотографию, где я воплощение женственности, элегантности и тайны, и всё, что он смог выдавить из своего арабского мозга — брови?

Ни «вы прекрасны». Ни «вам идёт этот цвет». Ни даже дурацкого, банального «красивая». Брови.

Пальцы зависают в миллиметре от экрана.

И ничего не печатаю.

Я просто откладываю телефон в сторону. Экраном вниз. Чтобы не видеть. Чтобы не отвечать. Чтобы он, если смотрит на экран с той стороны, видел только «онлайн» и тишину.

Заказываю третий бокал.

— У вас всё хорошо? — осторожно спрашивает официант.

— Лучше не бывает, — улыбаюсь я. — Просто меня только что назвали мудрой и похвалили брови.

Он не понимает, но вежливо улыбается.

Я смотрю на телефон, лежащий золотым прямоугольником на белой скатерти. Тишина. Никаких уведомлений. Только моё отражение в стекле бокала и это дурацкое слово, которое теперь застряло в голове, как заноза.

Брови.

Ну серьёзно? Из всех комплиментов, которые мне когда-либо делали — а их было великое множество, этот занимает почётное первое место в номинации «самый странный способ сказать, что ты смотрел на девушку дольше трёх секунд».

Я допиваю шампанское. Заказываю ещё.

Официант смотрит на меня с лёгким беспокойством, но я машу рукой: всё под контролем, я просто веду переговоры с арабским террористом, ничего личного.

Проходит пять минут. Десять.

Я делаю вид, что меня абсолютно не волнует, пишет он или нет. Я увлечённо ковыряю устрицу. Рассматриваю голубей и людей, снующих туда-сюда. Читаю вывески от скуки. Делаю глоток. Ещё один.

Пятнадцать минут.

— Да что же ты будешь делать, — произношу вслух, не выдерживаю и переворачиваю телефон.

Ноль сообщений.

Ну конечно. Сказал про брови и успокоился. Выполнил план по комплиментам на год вперёд. Теперь можно уходить в закат на своём верблюде.

Я с досадой отодвигаю телефон, и тут статус с «был недавно» меняется на «Mr. Asad печатает»…

Замираю. Смотрю, как пульсируют три точки, и понимаю, что внутри что-то ёкает. Предательски. Глупо. По-детски.

Быстро выхожу из чата и жду в общем списке.

Mr. Asad : «И мне неприятно, что весь Cavo Paradiso любовался Вашими бровями, Тамара. Когда Вы там были?» — Наконец прилетает сообщение.

Я перечитываю раз. Два. Три.

Неприятно. Ему. Неприятно. Что весь Cavo Paradiso — один из самых пафосных пляжных клубов на Миконосе — любовался моими бровями.

То есть он не просто знает это место. Он знает, что это за место. И ему неприятно.

Я чувствую, как внутри разливается что-то горячее и пузырчатое. Не шампанское. Азарт.

Вот это заявочка, Алладинчик.

Я: «На прошлой неделе. В субботу». — Пальцы сами набирают ответ.

Три точки. Пауза. Я почти вижу, как он там, на своей стороне, обрабатывает информацию. Сканирует. Просчитывает.

Mr. Asad : «Я тоже был на острове с друзьями в ту неделю. И в Cavo».

Я выдыхаю со смешком. Моджахед в Cavo Paradiso! Это как йети на Неделе моды в Милане. Неожиданно, но чертовски интригующе.

Я: «Серьёзно? И как же мы не пересеклись? Вы в каком отеле остановились?»

Пауза. Длинная. Подозрительная.

Mr. Asad : «Мы остановились не в отеле».

Не в отеле? А где? В хостеле? В палатке на диком пляже? Моджахед-хиппи с арафаткой и спальником за спиной? Бред. Он реально просто очень быстро гуглит, как и предполагала Аста.

Хотя забавно… Звучит как сюжет для независимого кино. «Девушка из Хамовников и бедуин с рюкзаком: любовь на Миконосе».

Я уже открываю рот, чтобы написать что-то едкое про хостелы и палатки, но следующее сообщение заставляет меня замереть:

Mr. Asad : «Не пересеклись, потому что не было на то Воли Всевышнего».

Я смотрю на экран. Потом в небо. Потом снова на экран.

Воля Всевышнего.

Он только что объяснил наше отсутствие встречи на Миконосе божественным провидением?!

Я выдыхаю. Потом начинаю смеяться. Тихо, потом громче, а потом уже в голос, до слёз, до колик в животе.

— С вами точно всё в порядке? — Спрашивает официант с графином воды в руках.

— Лучше не бывает, — всхлипываю я, вытирая глаза. — Я только что узнала, что Всевышний лично занимается моим расписанием.

Он кивает с таким лицом, будто здесь каждый день сидят девушки, которые обсуждают высшие силы с незнакомцами в телеграме.

Я: «Пришлите фотографии с Миконоса. Очень хочу посмотреть, как вы там отдыхали». — Набираю сообщение.

Ответ приходит мгновенно. Сухой, как песок пустыни:

Mr. Asad : «Я таким не страдаю».

Я фыркаю. Ах, он не страдает! Он выше этого! Его духовная практика не позволяет фиксировать моменты отдыха на камеру! Его моджахедская сущность не снисходит до селфи! Или он просто пиздабол!

Я: «Как жаль», — отвечаю я, сладко улыбаясь экрану.

Я: «А я так хотела посмотреть на Ваши брови».

Пауза.

И вдруг — фотография.

Я открываю фотографию. И у меня перехватывает дыхание.

Пустыня. Бесконечная, золотая, с барханами, уходящими в горизонт. И он. Стоит расслабленно, снова в своём национальном платье, но с той особой, хищной грацией, которая не даётся ни спортом, ни службой. С ней рождаются.

А на его руке — сокол.

Крупный, благородный, с тёмными глазами-бусинами и клювом, которым можно вскрывать консервы, но он явно предназначен для чего-то более изысканного. Птица сидит на кожаной перчатке, как министр на заседании правительства, и смотрит в объектив с таким грозным, снисходительным выражением, что мне на секунду становится не по себе.

Сокол. Настоящий.

Я знаю, что такие птички стоят как хорошая машина, а обученные — и как моя квартира. Их не дают напрокат. Чтобы иметь сокола, нужно быть кем-то.

А он стоит с этой птицей так, будто они команда. Будто сокол — это просто продолжение его руки, его взгляда, его породы.

Лица Алладина не видно совсем: бело-красная арафатка закрывает всё, кроме глаз.

Глаза.

Я смотрю в них и забываю, как дышать.

Они как у тигра. Хищные, жёлтые, с зрачками-точками. Он что, пользуется тушью и каялом? Или это природа так постаралась? Приближаю и пытаюсь понять, но тщетно. Моя бровь оценивающе подрагивает и я наконец оцениваю его брови. Чёрные, густые, безупречной формы.

Я смотрю на него. Смотрю на сокола, снова на него.

Птица смотрит так же, как хозяин. Тот же грозный, испытывающий взгляд. Та же порода.

Вот ты какой…

Я приближаю глаза. Отдаляю. Приближаю снова.

Это не моджахед. Это — человек, который привык, чтобы его боялись. Или боготворили. Который носит сокола на руке, потому что может. Потому что так принято в его мире.

Он становится загадочнее с каждой секундой. И мне это чертовски нравится.