Одна забытая ночь (СИ) - Брайт Валерия
Третий час. Третий. Час.
Женщина напротив вяжет. Рядом с ней девушка лет двадцати пяти обнимает живот размером с арбуз и периодически стонет, то ли от боли, то ли от вай-фая, который здесь ловит через раз. Бабушка в углу читает журнал «Счастливые родители» за 2019 год и причмокивает.
Я вписываюсь в этот пейзаж, как розовый фламинго в стаю голубей.
Потом вспоминаю, что у меня в сумке есть пачка сухарей, и это отдельная история, от которой мне хочется одновременно смеяться и биться головой о стену.
— Представляешь, — говорю я Кате, — Дэм приволок мне сухари. Нашёл меня в коридоре, сунул пачку и заявил, что они помогают при токсикозе.
— Заботливый какой, — хмыкает подруга, скрещивая руки на груди.
— А потом, — продолжаю я, чувствуя, как внутри закипает истеричный смешок, — когда я сорвалась и накричала на него, назвав этого мифического отца «полным, слепым идиотиной, который ничего не помнит», знаешь, что он сделал? Он посмотрел на меня с такой яростью и выдал: «Ну и козёл!»
— Мда-а, — говорит она. — Он назвал себя козлом. Сам. Без подсказок. Это надо в рамочку.
— Шекспир бы оценил.
— Шекспир бы заплакал.
Я достаю из пачки сухарь. Откусываю. Он сухой, солёный и помогает. Конечно, помогает. Тошнота, которая живёт у меня где-то между горлом и рёбрами, отступает, как будто её выключили.
Я ненавижу, что это работает. Ненавижу, что именно его сухари. Ненавижу, что он угадал.
Телефон вибрирует. Злата.
«Тонь. Марк вчера чуть не ляпнул что-то Дэму. Странный у них был разговор. Я утащила Марка вовремя. Но он уже спрашивает меня, что происходит. Мне это не нравится, Тонь. Я не умею ему врать. Ты знаешь».
Утечка становится реальностью. Следующим на очереди будет Марк, а за ним вся остальная банда. Мне становится стыдно перед Златой. Мало того, что я втянула подруг в этот кошмарный секрет, так теперь она вынуждена врать своему парню, выгораживая меня. А для неё ложь в отношениях — больная тема. Я тяжело вздыхаю и быстро печатаю в ответ:
«Прости. Я скоро разберусь. Обещаю».
Отправляю и понимаю, что слово «скоро» в моём исполнении может означать что угодно. От завтра до никогда.
Катя заглядывает в мой телефон. Я не прячу. Нет смысла.
— Марк умный, — говорит она. — Как только узнает про ребёнка, сразу посчитает.
— Что посчитает?
— Сроки. Вечеринку. И то, что он тебя утром забирал…
— Катя.
— Что?
— Можно не сейчас?
— Лисицина! Проходите.
Голос медсестры заставляет меня вздрогнуть.
Самый важный, самый страшный момент наступает буднично. Без фанфар и драматичной музыки.
Я встаю. Ноги немного ватные, хотя физически мне лучше, чем утром. Катя идёт за мной. Не спрашивает, можно ли. Просто идёт. И я благодарна ей за это так, что слов не хватает.
Кабинет маленький. Кушетка, аппарат УЗИ, плакат на стене с этапами развития плода. Врач пожилая, в очках на цепочке, смотрит в мою карту. У неё руки в веснушках и спокойный голос.
— Восемь-девять недель по последним данным. Посмотрим, что скажет аппарат. Ложитесь.
Я ложусь на кушетку, задрав край толстовки и немного приспустив штаны. Гель холодный. Я вздрагиваю, и это глупо, потому что меня предупредили, что будет холодно, но тело реагирует. Катя сидит на стульчике рядом, вцепившись пальцами в край моей сумки.
На мониторе перед нами серая, непонятная рябь, в которой я пытаюсь разглядеть хоть что-то человеческое. Врач водит датчиком медленно, сосредоточенно, а я лежу и смотрю в потолок, потому что смотреть на экран страшнее, чем не смотреть.
— Вот, смотрите, мамаша, — будничным тоном говорит врач, поворачивая экран ко мне. — Плодное яйцо закрепилось хорошо. Срок у нас восемь недель и пять дней.
Мамаша. Она сказала «мамаша». Вот так просто, между делом, и это слово ложится на меня, как чужое пальто. Большое, тяжёлое, не по размеру. Я не мамаша. Я Тоня Лисицина, мне девятнадцать лет, у меня розовые волосы и четырнадцать тысяч на карте. Какая я мамаша?
Я смотрю на экран и замираю. В серой ряби вдруг отчётливо проступает крошечная пульсирующая точка.
И в этот момент раздаётся звук.
Быстрый, глухой, частый стук, заполняющий маленькую тихую комнату. Тук-тук-тук-тук. Как будто кто-то крошечный бежит изо всех сил, стучит по чему-то мягкому. Как копытца. Как маленький скачущий пони.
Я вспоминаю Варю. Розовую игрушку с блёстками, которая упала под стол. Мы говорили про магию. Вот она, магия. Настоящая.
Сто сорок ударов в минуту. Крошечная горошина, у которой ещё нет ни лица, ни имени, ни пальцев, но уже есть сердце. И оно стучит так быстро, так отчаянно, будто торопится жить. Будто боится, что передумают.
Не передумают.
У меня перехватывает горло. Глаза щиплет, и я моргаю, быстро-быстро, потому что я не буду плакать в кабинете женской консультации, я не буду, я…
Одна слеза. Всего одна, дурацкая, скатывается по виску в волосы. Я не вытираю. Руки лежат вдоль тела, и я боюсь пошевелиться, потому что мне кажется: если я двинусь, звук исчезнет. Стук прекратится. И я снова останусь одна со справкой и двумя полосками.
— Сильное сердечко, хорошее, — продолжает врач, быстро постукивая по клавиатуре. — Размер соответствует сроку. Вот здесь, видите?
Она указывает на экран. Пятнышко. Маленькое светлое пятнышко на сером фоне. Это ещё не ребёнок, не человек, это даже не форма. Просто пятно с сердцем.
Моё пятно. С сердцем, которое стучит быстрее моего.
— Папа будет ходить с вами на приёмы? — спрашивает врач, не отрываясь от экрана. Просто спрашивает. Пункт в анкете. Галочка в графе.
— Он не знает, — говорю я.
Голос ровный. Я сама удивлена. Думала, что он дрогнет, или я отведу глаза, или начну оправдываться. Но нет. Три слова, и в них вся моя жизнь последних двух месяцев.
Врач на секунду поднимает глаза. Не осуждает, не сочувствует. Просто фиксирует, как фиксирует срок и размер плодного яйца. Она видела это, наверное, тысячу раз. Я для неё не история, а строчка в журнале.
Катя сидит у моего изголовья. Я не вижу её лица, но чувствую, как её рука находит мою. Пальцы сухие, прохладные, и они крепко, до побелевших костяшек, сжимают мою ладонь. Катя, которая ни разу за всё время не сказала мне «всё будет хорошо», потому что не знает, будет ли. Но держит мою руку, и это самое громкое, что она когда-либо мне говорила.
Врач печатает снимок. Протягивает мне маленький чёрно-белый квадратик, ещё тёплый от принтера. Я беру его двумя пальцами и смотрю. Горошина. Мой маленький скачущий пони.
После осмотра мы выходим на улицу. Холодно. Ноябрь дожимает свои последние серые дни, и я иду рядом с Катей, и в сумке лежит распечатка УЗИ, и мир выглядит ровно таким же, каким был три часа назад, но я почему-то вижу его иначе. Ярче. Резче. Словно кто-то только что взял и до блеска протёр грязное стекло перед моими глазами.
Телефон в кармане звонит. Мама, видеозвонок. Сердце делает болезненный кувырок. Я тру глаза, натягиваю на лицо самую бодрую, беззаботную улыбку, на какую только способна, и нажимаю «ответить».
На экране родная кухня, заставленная банками с соленьями, и мама в фартуке. На заднем плане традиционно орут младшие близнецы, делят машинку.
— Тонечка! — радостно кричит мама, перекрикивая мальчишек. — Доченька, привет! А я как раз про тебя вспоминала! Как ты там?
— Привет, мам! — Я машу рукой, стараясь говорить звонко и уверенно. — Всё хорошо, не переживай за меня!
— Ой, смотри мне, учись хорошо. — Мама ласково улыбается в камеру, вытирая руки о полотенце. — Голодной не ходи, деньги не трать на всякую ерунду. Ты же знаешь, Тонечка, главное для нас — сначала диплом получить, встать на ноги, а всё остальное потом успеется!
— Конечно, мам, — говорю я, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком. — Сначала диплом. Я помню.
Мы болтаем ещё пару минут про погоду и близнецов, после чего мама отключается. Я опускаю телефон и смотрю на тёмный экран. «Сначала диплом. Всё остальное подождёт». Горошина со ста сорока ударами в минуту вряд ли согласна подождать.
Похожие книги на "Одна забытая ночь (СИ)", Брайт Валерия
Брайт Валерия читать все книги автора по порядку
Брайт Валерия - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.