Это делает его для меня просто неприкосновенным.
Неприкасаемым.
Да мне вообще сейчас не до него, не до прошлого.
Мне о будущем надо думать.
О себе.
О войне с Николаем, которая, я чувствую, будет серьезной.
— Мне нужно выкарабкаться, выйти отсюда, подруга. Без тебя я не справлюсь. Я… я буду тебе очень благодарна.
— Прекрати. Мы с тобой… Мы родные люди. Так что…
Альбина подходит ближе.
Гладит меня по руке. Обнимает.
— Отдыхай, Вер. Всё будет хорошо.
Будет ли?
Есть сомнения, когда утром дверь в палату открывается…
Глава 14
Инстинктивно сжимаюсь.
И тут же ругаю себя — почему я должна его бояться? Это он сейчас должен бояться меня! Он! Потому что…
Потому что за то, что мой муж сделал, можно и в тюрьму сесть.
— Ну, здравствуй, беглянка…
— Учти, Степанов, всё, что ты тут скажешь, будет использовано против тебя.
— Неужели? Интересно. Моя любимая жена мне угрожает. Почему? Я всё-таки зря проявил малодушие, отправив тебя в обычный рехаб, по тебе психушка плачет. Там бы таких проколов не было, да?
— Психушку сложнее поджечь, я думаю.
— О, нет, не нужно из меня совсем уж монстра делать. Я к пожару никакого отношения не имею, дорогая. Там постаралась такая же, как ты, любительница острых ощущений и солей.
— Чего? — Я на самом деле не понимаю, о чем он. При чем тут соль?
И запоздало вспоминаю — соль, соли, ну, конечно, те самые запрещенные вещества, о которых везде трубили одно время.
— Вера, Вера… ну зачем ты так себя ведёшь? Я понимаю, у тебя горе, отец скончался, но ведь уже и время прошло, зачем ты так себя изводишь? Антидепрессанты и алкоголь вообще опасная штука.
— Всё сказал, Степанов?
— Кто такой Степанов? Не понимаю. Я Маресов, забыла? Николай Маресов, твой муж. Да, действительно, надо приглашать специалиста. Я же как лучше хочу. Понимаешь…
Он не успевает договорить, дверь палаты раскрывается, заходит мужчина — высокий, статный, в белом халате, надетом на военную форму.
Почему так? Задумываюсь, потом вспоминаю, Альбина же успела мне сказать, что Зверев настоял, чтобы меня привезли в военный госпиталь!
— Вы сделаете как лучше, если не будете беспокоить пациентку, покиньте палату, — спокойно говорит доктор и указывает Николаю на дверь.
А в дверях еще одна знакомая фигура.
Роман.
Чувствую, как щеки покрывает румянец. Да что такое? Почему я так на него реагирую? А как должна? Никак? Если хочу сохранить все свои тайны — да.
— Я пришел навестить свою жену, доктор, как только узнал, что она попала сюда — приехал сразу.
— Интересно, откуда узнали?
— В смысле? — Николай глазами хлопает.
— Ну, так, просто, любопытно, откуда узнали? Информации об этом не было.
— Я… звонил… После того как мне сообщили о пожаре, звонил в «скорую», искал, интересовался.
— И что?
— Что?
Чувствую, как доктор своими вопросами выбивает Николая из привычного образа, уверенного в себе и своем превосходстве человека.
— Что вам сказали?
— Где?
— Полагаю, там, куда вы звонили. Давайте-ка всё-таки покинем палату, пациентке требуется покой.
— Это моя жена.
— Я вас поздравляю. Но сейчас это моя пациентка, я отвечаю за её состояние, и я против посещений.
— Но я ее муж!
— Прекрасно, давайте продолжим диалог в коридоре.
Доктор буквально выдавливает моего благоверного из палаты, они выходят, а Зверев, наоборот, заходит.
Слышу, как мой муж возмущается, почему разрешили зайти постороннему, но что ответил доктор, уже не разбираю — Роман закрывает дверь.
Он не подходит сразу.
Застывает у входа на пару мгновений.
А у меня сердце скачет так, как будто сейчас вырвется из горла.
Я не могу понять свои эмоции. Они слишком разные. Их слишком много.
Я просто смотрю на него.
Разглядываю.
Знаете, сейчас много всяких шуток, мемов на тему возраста, возрастных изменений наших ровесников, вроде картинок про одноклассников, которые выглядят как пенсионеры, и ты в шоке — неужели я такой? Или тема бывших поклонников, когда женщина такая вся ухоженная, на крутой тачке, ей не дашь больше тридцати, а ее бывшие, те, за которыми она бегала в школе, или которые бегали за ней — спившиеся «алики» у гаражей.
Роман Зверев выглядит просто шикарно.
Я прикидываю, сколько ему лет. Если мне сорок, то ему, наверное, лет сорок пять?
Есть немного седины на висках. И полоски морщин между бровями глубокие. А в остальном… В остальном он хорош. Загорелый, мощный. Мне кажется, у него руки стали раза в два больше, рубашка так плотно обхватывает бицепс, плечи широченные.
У Ромы была спортивная фигура, я помню. Но не настолько. Сейчас он просто… Терминатор, по-другому не скажешь.
Большой, высокий, крупный, сильный.
Николай рядом с ним просто как букашка, хотя тоже вроде не маленький.
Роман был красив в молодости, но сейчас он просто… просто нереально хорош.
Или это мое влюбленное сердце взгляд затуманивает?
Я не знаю.
Вспоминаю, как оказалась в его сильных руках. Там. В подвале. В огне.
Когда думала, что у меня просто галлюцинации.
Как же было хорошо! Хорошо думать, что это он. Он пришел. Он спас. Даже если это просто мираж.
Было хорошо.
А теперь… Теперь страшно.
Страшно, что он узнает.
Узнает о сыне.
Сейчас только я понимаю чудовищность моего поступка.
Я скрыла от него ребенка!
Я его обманула!
Или это нельзя считать обманом?
Зверев не вернулся, как обещал. Он женился на другой.
Может, я вообще зря парюсь? Наверняка у него есть жена, дети…
Стоп, жена?
А как же… Как же шашни с Альбиной?
Значит, жены нет? Я знаю подругу, у нее есть принципы, она не стала бы крутить с женатым. Если только Роман не скрывает.
Нет, он не должен. Он не такой.
Почему-то я в этом уверена.
— Насмотрелась?
Роман спрашивает иронично, поднимая бровь, помню, что он умел так делать, и мне это нравилось и бесило одновременно.
— Ну, здравствуй, красивая девочка Вера. Как же ты докатилась до жизни такой?
Глава 15
— Здравствуй… те…
— Те? То есть… будем на «вы»? — усмехаюсь, глядя на нее. Понимаю, что зря.
Она беззащитна.
Она испугана.
И у нее просто куча проблем.
Ночь у меня прошла не даром.
Я поднял всех, кого мог поднять.
Почти не спал сам.
Искал, выяснял, узнавал.
Сын. У Веры сын не от мужа Николая, редкой твари, как выяснилось.
И не от первого мужа, которого, оказывается, просто не было.
А кто был?
Я был точно.
Я это помню.
Удивительно, но ночь с Верой я помню настолько отчетливо, словно это было вчера.
Как она дрожала. Как она боялась.
Обнажала для меня не тело — душу. Потому что в каждом ее шраме была частичка ее души. Нежной. Трепетной. Такой цельной.
Настоящей.
Кто еще мог броситься спасать детей, не задумываясь о себе?
Только настоящий человек.
Совсем еще юный, но уже настолько сильный.
Подлинный.
Вера была такой.
Я так понимаю, такой она и осталась.
Альбина, кстати, не очень охотно говорит о подруге.
— Зверев, ты же ее знал? Вера сказала, что ты приходил к ее отцу. Знал же?
— Знал, конечно.
— Ясно. И про шрамы знал.
— Альбин, надеюсь, ты сейчас не будешь ревновать к подруге?
— А если буду? Ты не подумай, я Верку люблю. Она… Нет, я думала, что у нее, несмотря на этот ужас с телом, в семейной жизни всё в шоколаде.
Альбина так и говорит — ужас с телом.
А я не понимаю — что ужасного?
Видал я и поужаснее. Правда, на мужиках, конечно.
В этом смысле не повезло танкистам.
Это, скажем так, их профессиональное.
Вообще, и водилам на передовой не позавидуешь. В самом пекле они. И часто тоже последними выбираются из горящей машины. Если выбираются.
