Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия

Его тяжелое, мокрое тело обрушивается на меня. Я обхватываю его руками, прижимаясь всем своим существом, утыкаясь лицом в его мокрую ледяную шею.

— Ты сумасшедший! — рыдаю я в голос, колотя его кулаками по спине, не контролируя свою истерику. — Что ты творишь?! У тебя же пневмония будет! Тебе нельзя стоять под дождем!

— Плевать, — он вцепляется в мою куртку с отчаянной силой. — Мне на все плевать. Марин... Господи, Марина.

Он зарывается лицом в мои мокрые волосы, тяжело, прерывисто дыша. Его колотит то ли от холода, то ли от перенапряжения.

— Я все отменил, — шепчет он, и его губы обжигают мой висок. — Я никуда не еду. Больше никогда. Слышишь? Ты была права. Я был слепым, эгоистичным придурком. Я думал, что горы делают меня кем-то важным. Но когда ты ушла... я понял, что без тебя я не могу жить.

— Зачем, Егор? — я поднимаю залитое слезами лицо, заглядывая в его воспаленные, полные боли и раскаяния глаза.

Дождь бьет по лицу, но я не чувствую холода.

— Ты же любил горы. Это была твоя жизнь.

— Моя жизнь сейчас держит меня в своих руках, — он перехватывает мое лицо ладонями.

Его большие пальцы стирают мои слезы, смешиваясь с дождем.

— Я смотрел на эти горы на фотографиях, и мне было тошно. Я больше не хочу ничего покорять. Я хочу только одного — чтобы ты простила меня. Чтобы ты позволила мне быть рядом. Если ты не простишь, я просто не выживу, Марина. Я клянусь тебе.

Я смотрю в его измученное лицо и понимаю, что в его словах нет ни капли фальши. Он сдался. Самый сильный, самый упрямый мужчина на свете капитулировал перед той любовью, которую мы оба так долго отрицали.

Вся моя обида, весь мой страх вымываются этим дождем.

Остается только пронзительная, чистая, обжигающая нежность к этому человеку, который ради меня сломал свою собственную вселенную, чтобы построить новую — для нас двоих.

— Я тебя прощаю, — мой шепот теряется в шуме ливня, но он его слышит. — Я люблю тебя, Егор. Я так сильно тебя люблю, что мне самой страшно.

Он издает звук, похожий на стон раненого зверя, который наконец-то нашел дорогу домой.

Его губы накрывают мои.

Это поцелуй с привкусом дождя и соленых слез.

Егор целует меня так отчаянно, так глубоко, что земля уходит из-под ног.

— Пойдем в дом, герой, — шепчу я ему в губы, задыхаясь от счастья и с трудом отрываясь от него. — А то мне снова придется тебя реанимировать.

— Только если искусственное дыхание изо рта в рот, Букачева, — его губы впервые за эти недели растягиваются в слабой, но такой знакомой, хулиганской улыбке. — Теперь это твоя пожизненная обязанность.

Я подныриваю под его здоровую руку, становясь для него самой надежной опорой. Мы медленно, шаг за шагом, уходим с мокрой террасы в тепло его дома.

И я точно знаю: впереди еще много боли от реабилитации, много трудностей и притирок, но больше мы не отпустим друг друга.

Потому что самые важные вершины не покоряются в одиночку. Они покоряются только тогда, когда чьи-то теплые руки крепко держат твое сердце.

Глава 15

Глава 15

Солнечный свет льется сквозь неплотно задернутые шторы, расчерчивая смятые простыни золотистыми полосами.

Я стою у большого зеркала в нашей спальне в одном кружевном белье и критически рассматриваю свое отражение.

Привычка — страшная вещь.

Несмотря на то, что мы с Егором живем вместе уже полгода, тот самый червячок сомнения иногда все еще шевелится внутри. Я машинально втягиваю живот и пытаюсь прикрыть руками полные бедра, выискивая несуществующие изъяны.

— Даже не думай прятаться от меня, — раздается с кровати хрипловатый, сонный голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Егор проснулся.

Он лежит на спине, закинув руки за голову, и смотрит на меня тем самым потемневшим, тяжелым взглядом, от которого у меня каждый раз слабеют колени.

Его реабилитация творит чудеса: он уже ходит с тростью, мышечный корсет восстановился, а шрамы на груди и плече побелели, превратившись в своеобразную роспись на его мощном теле.

Он отбрасывает одеяло, берет свою трость и, слегка прихрамывая, подходит ко мне.

— Я просто… мне кажется, я немного поправилась за этот месяц, — неуверенно бормочу я, пытаясь отвернуться от зеркала. — Эти ночные дежурства и булочки в буфете…

— Слава богу, — Егор отбрасывает трость, она с глухим стуком падает на ковер.

Он подходит вплотную, встает позади меня и по-хозяйски кладет свои большие ладони мне на живот.

— Если ты похудеешь хоть на килограмм, я лично пойду разбираться с поварами в вашей больнице.

Я нервно усмехаюсь, глядя на нас в зеркало. Мы такие разные.

Он — высеченный из камня, рельефный, покрытый шрамами зверь. И я — мягкая, плавная, с округлыми формами.

Егор скользит руками выше, бережно сжимая мою грудь, а затем опускает ладони на мои бедра, поглаживая их с таким благоговением, словно это величайшее сокровище в мире.

Он наклоняется и целует меня в открытое плечо, обжигая кожу горячим дыханием.

— Ты не понимаешь, Марина, — шепчет он мне на ухо, и его голос вибрирует от сдерживаемой страсти. — Я схожу с ума от твоей мягкости. От того, как ты заполняешь мои руки. Я всю жизнь прикасался к острым углам, к костям, к холоду. Я думал, что так и надо. А потом появилась ты. Такая сладкая. Моя. Мне нравится в тебе каждая складочка, каждая ямочка. Я хочу тонуть в тебе каждую ночь и каждое утро.

Егор разворачивает меня к себе.

В его глазах нет ни капли притворства — только чистый, первобытный мужской голод и безграничная нежность.

Он подхватывает меня на руки — я тихо вскрикиваю, боясь за его колено, но он держит меня так крепко, словно я ничего не вешу, — и несет обратно на кровать.

Его поцелуи становятся жадными, требовательными.

Мои страхи растворяются без остатка под натиском его губ и рук.

Он заставляет меня чувствовать себя самой желанной, самой роскошной женщиной во Вселенной.

И когда мы сплетаемся в единое целое, забывая о времени и пространстве, я окончательно понимаю: моя полнота — это не недостаток. Это моя магия, которая приворожила самого невероятного мужчину.

***

Спустя три месяца наступает годовщина, когда Егор упал в расщелину. И того самого дня, когда скорая привезла его в мою смену.

Егор заезжает за мной после работы. На нем безупречно скроенный темно-синий костюм, который подчеркивает ширину плеч.

— Куда мы едем? — спрашиваю я, когда его внедорожник выезжает за пределы города.

— В одно место, где я должен исправить свою самую большую ошибку, — загадочно отвечает он, не отрывая взгляда от дороги, но его рука крепко сжимает мою ладонь.

Мы подъезжаем к аэродрому. Мое сердце испуганно екает. Вертолет? Только не это.

— Спокойно, дыши, — смеется Егор, замечая мою панику. — Никаких прыжков с парашютом и экстрима. Только красота.

Пилот помогает нам забраться в кабину комфортабельного прогулочного вертолета.

Винты раскручиваются, и мы плавно отрываемся от земли. Город остается внизу, превращаясь в россыпь мерцающих огней.

Мы летим прямо навстречу огромному, багрово-золотому закату.

Солнце заливает кабину теплым светом.

Я сижу, прижавшись к плечу Егора, и завороженно смотрю на панораму гор на горизонте.

Тех самых гор, которые чуть его не убили, но теперь они кажутся просто красивой декорацией нашей жизни.

Внезапно Егор снимает гарнитуру и просит пилота зависнуть над живописным озером, отражающим закатное небо, как гигантское зеркало.

Он поворачивается ко мне. Места мало, встать на колено здесь физически невозможно, но это и не нужно.

То, как он на меня смотрит, важнее любых традиционных жестов.

— Марина, — его голос звучит серьезно и глубоко.

Он достает из внутреннего кармана пиджака небольшую бархатную коробочку.

— Я всегда стремился к вершинам. Думал, что счастье — это стоять на краю пропасти и дышать разреженным воздухом. Но самую главную высоту в своей жизни я взял тогда, когда открыл глаза в палате реанимации и увидел тебя.