Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия

Официант помогает нам устроиться за столиком у окна.

Я вижу, как тяжело Егору дается каждое движение, как напрягаются от боли мышцы на его челюсти.

Но он ни разу не жалуется.

Он ухаживает за мной так, словно я драгоценность.

— Я знаю, что я сейчас не в лучшей форме для рыцарских подвигов, — произносит он, когда нам приносят напитки.

Он поднимает свой бокал с соком, так как алкоголь ему строго запрещен. Его глаза смотрят прямо мне в душу.

— Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда в жизни не чувствовал себя таким живым, как сейчас, рядом с тобой.

— Ты слишком торопишься, Егор, — мягко говорю я, накрывая его ладонь своей. — Тебе нужно время на реабилитацию. Мы никуда не спешим.

— Я всю жизнь куда-то бежал, Марин, — он переплетает свои пальцы с моими.

В полумраке ресторана его лицо кажется высеченным из камня, но голос звучит бархатно и нежно.

— Искал адреналин, рисковал своей шеей, доказывал всем, что я самый крутой. А потом мое сердце остановилось. И когда оно забилось снова, я понял, что все это — пыль. Горы, рекорды, фальшивые статусы. Настоящее — это то, как ты держала меня за руку. Я хочу семью. Хочу просыпаться с тобой. Хочу спокойной жизни, где мой самый большой риск — это сжечь ужин.

От его слов у меня наворачиваются слезы.

Я верю ему.

Каждой клеточкой своего изболевшегося сердца верю.

Мы сидим до закрытия, разговариваем обо всем на свете: о моем детстве, о его родителях, о книгах, о музыке. А когда такси привозит меня домой, он притягивает меня к себе прямо на заднем сиденье и целует так глубоко, так отчаянно и нежно, что я окончательно теряю голову.

Дома я засыпаю с ощущением абсолютного, безоговорочного счастья.

Но я забыла главное правило больничных коридоров: после резкого улучшения всегда наступает кризис.

***

На следующий день у меня дневная смена в отделении. Я порхаю по коридорам, как на крыльях.

Егор сегодня на плановом обследовании в другом корпусе, поэтому мы лишь обменялись парой сообщений с утра.

Около двух часов дня я спускаюсь на первый этаж в буфет за кофе.

И застываю на месте.

У панорамного окна, скрестив на груди руки в красном платье в облипку, стоит Кристина.

Она замечает меня, и ее идеальные губы кривятся в торжествующей усмешке.

Я хочу пройти мимо. У меня нет ни сил, ни желания с ней общаться.

— Летаешь в облаках, спасительница? — ее голос, звонкий и холодный, настигает меня на полпути.

Я останавливаюсь и медленно поворачиваюсь.

— Что тебе нужно, Кристина? Егор ясно сказал, чтобы тебя здесь не было.

— О, поверь, он мне даром не сдался. Я пришла к главврачу по делам отца, — она делает шаг ко мне, цокая каблуками. — Но, увидев твое светящееся лицо, не смогла отказать себе в удовольствии спустить тебя с небес на землю. Ты ведь реально думаешь, что изменила его, да? Что ради тебя он завязал со своими безумствами?

— Меня не интересуют твои ядовитые фантазии, — я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Да неужели? — она достает из сумочки телефон и в несколько касаний открывает экран. — А как насчет его фантазий? Посмотри-ка сюда.

Я не хочу смотреть.

Интуиция вопит, что я должна бежать отсюда, но мой взгляд против воли цепляется за яркий экран.

Это переписка. В мессенджере. Контакт «Егор». И время отправки — сегодня утром.

«Крис, мне нужен твой отец. Срочно».

«Он обижен на тебя, Егор. Ты бросил меня ради медсестры».

«Плевать. Мне нужна подпись председателя медкомиссии. Ты знаешь, о чем речь. Экспедиция на К2 в августе. Без его резолюции меня спишут в запас».

«У тебя инфаркт в анамнезе и ребра всмятку! Какая К2?! Тебя твоя клуша не пустит».

«Моя жизнь — это горы, Крис. Я сдохну, если останусь сидеть на диване. Моя кардиограмма — дрянь, поэтому мне нужны чистые документы. Мне нужен допуск любой ценой. А Марина… она отличная девчонка, но она этого не поймет. Я решу этот вопрос позже. Главное сейчас — комиссия».

Земля уходит у меня из-под ног. Воздух разом вышибает из легких, словно меня ударили под дых свинцовой битой.

Я перечитываю эти строчки второй, третий раз. Смотрю на номер — это его номер. Это его стиль общения. Это не подделка.

— Он покупает фальшивое медицинское заключение через моего отца, — вкрадчиво, с наслаждением произносит Кристина, прячая телефон обратно в сумку. — Чтобы в августе уйти поработать на К2 — в самый смертоносный зимний лагерь. С его-то сердцем. Он готов отдать миллионы, чтобы сбежать из вашей «тихой семейной гавани», Марина. Он использует тебя как удобную сиделку на время реабилитации, но втайне планирует это безумие, потому что адреналин он любит больше, чем тебя. Удачи тебе, дорогая.

Она разворачивается и уходит, оставляя меня стоять посреди холла с кровоточащей, разорванной в клочья душой.

Я не помню, как добираюсь до его палаты. Меня бьет крупная дрожь. В ушах шумит. Перед глазами стоит эта страшная, красная прямая линия на мониторе дефибриллятора.

Я врываюсь в его палату.

Егор сидит на краю кровати, тяжело дыша после упражнений с эспандером. Увидев меня, он расплывается в своей самой нежной, теплой улыбке.

— Марин? Ты чего так рано? Случилось что-то?

Я останавливаюсь в двух метрах от него. Мои руки сжаты в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони до крови.

— К2? — я не узнаю свой голос. Он кажется чужим.

Улыбка мгновенно, как по щелчку, стирается с его лица. Егор напрягается, спина становится каменной, глаза сужаются. Он понимает всё с полуслова.

— Откуда ты знаешь? — с опасной сталью в голосе спрашивает он.

— Какая разница, откуда?! — меня прорывает.

Я кричу так, что, наверное, слышно на посту.

— Это правда?! Ты покупаешь фальшивое разрешение у отца Кристины?! Ты собираешься в августе на этот проклятый ледник?!

Егор отбрасывает эспандер, берет костыли и с видимым усилием поднимается на ноги, чтобы быть со мной на одном уровне.

— Марина, послушай… это сложный вопрос. Это моя карьера, моя жизнь…

— Твоя жизнь?! — я задыхаюсь от истерики, слезы градом катятся по щекам, но это злые, раскаленные слезы ярости и отчаяния. — Ты вчера смотрел мне в глаза и врал про семью! Про тихую жизнь! А сам за моей спиной планировал, как подделать кардиограмму, чтобы снова прыгнуть в мясорубку!

— Я не врал про нас! — он делает шаг ко мне, его лицо искажено мукой. — Марин, я люблю тебя! Но горы… это то, кто я есть! Я не могу стать комнатным растением! Медкомиссия забракует меня официально, навсегда. Я должен был найти выход!

— Выход?! — я с силой бью себя кулаком в грудь, прямо туда, где рвется сердце. — Выход, который ты придумал, это безумие! Я своими руками, вот этими самыми руками, ломала тебе ребра! Я вытаскивала тебя с того света, когда твое сердце остановилось! А ты? Ты хочешь взять это сердце, которое я запустила, и швырнуть его на камни ради своего раздутого эго?!

— Марина, я справлюсь, я профессионал…

— Ты инвалид, который неделю назад ходить не мог! — кричу я, не в силах остановиться. — Если ты пойдешь туда с такой кардиограммой, ты умрешь. А я? Что будет со мной? Я снова буду сидеть у телефона и ждать звонка, что тебя нужно опознавать по кускам куртки?!

Егор пытается схватить меня за руку, но я в ужасе отшатываюсь от него, словно от огня.

— Не трогай меня! — мой голос срывается на рыдание. — Кристина была права. Тебе плевать на то, что я чувствую. Тебе плевать на мою работу, на мою любовь. Ты эгоист, Егор. Одержимый, больной эгоист.

— Марина, остановись. Не смей сравнивать себя с ней! Я хотел сказать тебе позже, когда все улажу…

— Позже? Когда получишь поддельные справки? — я качаю головой, чувствуя, как внутри меня выгорает дотла все то счастье, что я испытывала еще вчера. — Знаешь, что самое страшное? Я могу простить тебе твою грубость в реанимации. Но я никогда, слышишь, никогда не прощу тебе того, что ты обесценил мою борьбу за твою жизнь.