Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия

— Извинись, — чеканит Егор, тяжело, с хрипом втягивая воздух. Его грудная клетка ходит ходуном. — Перед ней. Немедленно.

Паша непонимающе переводит взгляд с Егора на меня и обратно.

— Перед Букачевой, что ли? Да за что? Подумаешь, пошутил про габариты, она ж привыкшая…

— Я сказал… извинись, — рычит Егор, и его неподвижная, здоровая рука сжимает простыню с такой силой, что белеют костяшки. — Если ты… еще раз… откроешь пасть в ее сторону… или посмотришь не так… клянусь, я встану… и сломаю тебе челюсть.

Атмосфера в комнате накаляется.

Паша стоит, разинув рот. Он знает Егора много лет. Знает, что тот никогда не бросает слов на ветер. И сейчас Егор готов перегрызть глотку лучшему другу за то, что тот обидел меня.

— Эй, полегче, братан… — Паша поднимает руки в примирительном жесте, явно сбитый с толку.

На его лице отражается растерянность, смешанная с испугом за состояние друга.

— Ты чего завелся? Понял я, понял. Тормози, у тебя швы разойдутся.

Он поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли уважения, только недоумение, но он выдавливает:

— Извини, Марина. Неудачно пошутил.

— Выйди вон, — бросает Егор, обессиленно падая обратно на подушки и закрывая глаза. — И чтобы… никакой Кристины… здесь не было. Слышишь? Скажи на посту… пропуск аннулирован. Пошел вон.

Паша, окончательно ошалевший от такого поворота, что-то невнятно бормочет, прячет телефон в карман и, бросив на меня совершенно дикий взгляд, боком вываливается из реанимации. Дверь за ним мягко закрывается.

Мы снова остаемся одни.

Я стою у двери, вжавшись лопатками в косяк, и не могу пошевелиться.

Мои руки дрожат. Внутри все дрожит.

Никто. Никогда в жизни. Меня так не защищал. Тем более от своих друзей.

Тем более — когда ему самому было так адски больно.

Егор тяжело, с присвистом дышит. Проходит минута, прежде чем он снова открывает глаза. В них плещется физическая боль, но взгляд, которым он находит меня у двери, полон такой пронзительной, отчаянной нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Марина… — его голос срывается, становится совсем слабым. Он чуть поворачивает голову в мою сторону и медленно, с трудом разжимает пальцы на простыне, просительно поворачивая ладонь вверх. — Пожалуйста… не уходи.

Я смотрю на его протянутую руку. На его израненное лицо, на котором больше нет ни грамма фальши.

Все мои страхи и обиды разрушаются.

Я отрываюсь от двери, делаю шаг вперед. Потом еще один. Я возвращаюсь к креслу, сажусь и, больше не сомневаясь ни секунды, вкладываю свою ладонь в его руку. Его пальцы мгновенно жадно сжимаются, переплетаясь с моими.

— Я здесь, — шепчу я сквозь слезы, которые наконец-то прорываются наружу, но это уже совсем другие слезы. Слезы облегчения. — Я никуда не уйду. Спи.

Егор слабо, почти незаметно улыбается краешком разбитых губ, закрывает глаза и проваливается в целительный сон. А я остаюсь сидеть рядом, чувствуя, как его тепло перетекает ко мне, и понимаю, что эта ночь изменила нас обоих навсегда.

Глава 12

Глава 12

Следующие две недели сливаются для меня в один бесконечный, пульсирующий калейдоскоп, раскрашенный запахом йода, звуком шагов по линолеуму и его взглядами.

Егора переводят из реанимации в отдельную палату в травматологии.

Кризис миновал.

Желто-багровые гематомы на его лице постепенно цветут зеленью, швы на виске затягиваются, а переломанные ребра заставляют его глухо рычать при каждом неловком движении.

Он слаб, он прикован к постели сложной системой вытяжения для сломанной руки, но в нем с каждым днем просыпается та самая мужская энергия, которая сводила меня с ума.

Только теперь эта энергия направлена не против меня.

Егор становится невыносимым пациентом для всех, кроме меня.

Когда дежурит другая смена, он рычит на медсестер, отказывается пить таблетки и требует позвать «Букачеву».

Я вхожу в его палату с подносом медикаментов, и мое сердце каждый раз сбивается с ритма.

— Наконец-то, — выдыхает он, и его лицо мгновенно светлеет.

Голубые глаза теплеют, в них появляется то самое выражение, от которого у меня подкашиваются ноги.

— Я думал, эти садистки с третьего поста меня замучают.

— Не прибедняйтесь, Егор Дмитриевич, — я стараюсь говорить строгим профессиональным тоном, но мои губы сами собой растягиваются в улыбке. — Девочки жалуются, что вы их не слушаетесь.

— Только потому, что они не ты, — парирует он, внимательно следя за каждым моим движением.

Наши отношения превращаются в странный, завораживающий танец.

Мы не говорим о том, что произошло в реанимации. Но каждое наше прикосновение искрит.

Я помогаю ему мыть голову прямо в постели, установив специальный надувной тазик.

Мои пальцы вспенивают шампунь в его густых, жестких волосах, массируют кожу головы.

Он прикрывает глаза и издает низкий, горловой стон удовольствия, от которого у меня по спине бежит горячая дрожь.

А когда я наклоняюсь, чтобы смыть пену теплой водой из кувшина, он вдруг поднимает здоровую руку и осторожно, почти невесомо, касается моего бедра.

Просто кладет ладонь поверх плотной ткани хирургического костюма.

Это не пошлый жест. Это жест собственника. Жест человека, который якорем цепляется за свою гавань.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент, и краем глаза вижу, как он смотрит на мои полные бедра, на талию, на лицо — и в его глазах нет ни капли прежней насмешки.

Только обжигающий, голодный мужской интерес.

Впервые в жизни под взглядом красивого мужчины я чувствую себя не неуклюжей пышкой, а прекрасной и желанной женщиной.

В отделении, конечно же, все замечают. Больничное сарафанное радио работает быстрее интернета.

В ординаторской девочки добродушно шушукаются.

— Марин, ну ты даешь! — толкает меня в бок операционная сестра Света, наливая кофе. — Спасатель твой только что не воет, когда у тебя выходной. Смотрит на тебя так, словно ты из золота отлита.

А суровая старшая медсестра Анна Марковна, которая обычно гоняет нас в хвост и в гриву, вчера вечером подошла, поправила мне воротничок и негромко сказала:

— Ты, Букачева, девочка умная. И душа у тебя золотая. Держись за него. Мужик правильный оказался, хоть и дурной был поначалу. Смерть-то, она быстро шелуху сбивает. Светиться ты начала, Мариночка. Тебе идет.

Я действительно свечусь. У меня за спиной словно вырастают крылья. Я летаю по коридорам, забыв про усталость, про стертые ноги, про две смены подряд.

Но жизнь не бывает идеальной сказкой. И реальность врывается в нашу уютную палату в четверг, ровно в час дня, громким цоканьем шпилек.

В палату влетает Кристина.

Она выглядит так, словно сошла с обложки модного журнала: новое белоснежное пальто, красивая укладка, солнцезащитные очки в пол-лица, которые она раздраженно сдвигает на макушку.

Воздух в палате мгновенно отравляется тяжелым удушливым ароматом ее парфюма.

В этот момент я как раз меняю Егору повязку на груди.

Мы сидим близко друг к другу. Мы смеемся.

Я держу в руках пинцет с марлевым тампоном, а он легонько сжимает мое запястье, рассказывая какую-то дурацкую историю со сборов.

При виде Кристины Егор мгновенно каменеет. Улыбка стирается с его лица, глаза стекленеют, возвращаясь к своему ледяному, непроницаемому состоянию.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.

— Фу, ну и вонь тут, — Кристина брезгливо морщит свой носик, брезгливо оглядывая палату. — Хлорка и какие-то тряпки. Егор, я не поняла юмора! Почему охрана внизу отказалась меня пускать? Какой еще аннулированный пропуск?! Мне пришлось звонить папе, чтобы он поднял на уши главврача!

Она проходит к кровати, не обращая на меня никакого внимания, словно я предмет мебели.

— Я решил, что тебе вредно дышать хлоркой, Крис, — голос Егора звучит абсолютно ровно. — Ты же у нас создание хрупкое. От вида крови падаешь в обморок. Зачем тебе этот стресс?