Пышка для спасателя (СИ) - Обручева Юлия

Истерика Кристины, ее визг где-то на периферии сознания.

И Марина, которая держала меня за руку точно так же, как сейчас.

И мои слова.

«Убери от меня… свои потные руки. От твоих габаритов… мне дышать нечем. Кристина… иди сюда».

Осознание того, что я сделал, пронзает меня острее, чем переломы ребер.

Меня буквально затапливает едким, разъедающим чувством собственного ничтожества.

Я вспомнил, как брезгливо вырвал свою руку из ее пальцев. Как посмотрел на нее с ненавистью.

Как унизил самую светлую, самую самоотверженную женщину, которая только что вытащила меня из ада, ради трусливой, фальшивой пустышки, сбежавшей при первом же запахе крови.

Какой же я урод. Боже мой, какой же я конченый, слепой идиот.

Я годами мнил себя спасателем, героем, элитой, а на деле оказался просто самовлюбленным, жестоким мальчишкой, который даже не способен отличить настоящее золото от дешевой позолоты.

Физическая боль от переломов сливается с невыносимой, жгучей душевной агонией.

Это чувство вины и отвращения к самому себе настолько огромно, что оно рвется наружу, не давая мне сдержаться.

Из моего горла вырывается тихий, надломленный стон. В нем больше боли от осознания собственной низости, чем от физических ран. Я просто не могу выносить эту тяжесть.

Марина вздрагивает.

Ее глаза расширяются, слезы мгновенно высыхают, уступая место профессиональной собранности. Она вскакивает с кресла, наклоняется надо мной так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своей щеке.

— Егор? Егор, ты меня слышишь? — ее голос дрожит, но в нем звучит такая властная и отчаянная мольба, что мне хочется выть. — Очнись, ну же. Пожалуйста, не уходи больше.

Она тянется к панели у изголовья, чтобы вызвать врача, ее пальцы порхают над трубками и датчиками, поправляя кислородную маску на моем лице.

Она суетится вокруг меня, проверяя капельницы, и в каждом ее движении — неподдельный страх за мою никчемную жизнь.

Она даже не отстранилась после того, как я вытер о нее ноги. Она продолжает меня спасать.

Я лежу с полузакрытыми глазами, не решаясь открыть их полностью и встретиться с ней взглядом.

Я боюсь.

Впервые в жизни я, спасатель экстра-класса, не боявшийся шагать в ревущую метель на краю пропасти, до одури боюсь посмотреть в глаза полненькой медсестре.

Боюсь увидеть в них тот самый лед, который так щедро дарил ей сам.

«Я придурок», — бьется в моем воспаленном мозгу, отбивая ритм заодно с монитором сердечного ритма.

«Самый настоящий, эталонный придурок. Я гонялся за красивыми картинками, тешил свое раздутое эго, и в упор не видел настоящую красоту. Красоту, которая сейчас стоит надо мной и молится, чтобы я дышал».

Собираю всю свою волю в кулак. Это страшнее, чем падать на голые камни.

Делаю судорожный вдох, от которого в глазах темнеет от боли, и медленно, с усилием, поворачиваю голову к ней.

Я полностью открываю глаза и смотрю прямо на нее. Смотрю снизу вверх, не пытаясь изображать героя.

— Марина… — выдыхаю я в кислородную маску, и мой голос звучит хрипло, но оттого не менее искренне.

Глава 11

Глава 11

Его хриплый, едва слышный шепот пробивается сквозь мерное шипение кислородной маски.

«Марина…»

Я вздрагиваю всем телом, словно от пощечины.

Мое имя на его губах звучит непривычно, странно, почти пугающе.

Не «Букачева», выплюнутое с издевкой. Не «машина скорой помощи». А просто Марина.

Внутри меня мгновенно вскидывается глухая, колючая стена самозащиты.

Я слишком хорошо помню, чем закончился его прошлый проблеск сознания.

Я в панике отдергиваю свою руку от его ладони и отступаю на полшага назад, прижимая ладони к груди.

Мое дыхание сбивается. Я жду удара.

Жду, что сейчас в этих голубых глазах снова полыхнет презрение, что он опять потребует свою фарфоровую Кристину, а меня прогонит, словно назойливую муху.

Но Егор смотрит на меня иначе.

Я недоверчиво, исподлобья вглядываюсь в его разбитое, желто-багровое от гематом лицо.

В его глазах, лишенных привычной бравады и высокомерия, плещется такая открытая, беззащитная мука, что у меня перехватывает горло.

Он не пытается казаться сильным. Он просто смотрит на меня, неотрывно и жадно, словно я — единственный источник света в этой полутемной комнате.

Его пальцы на простыне слабо скребутся, пытаясь нащупать мою исчезнувшую руку.

— Спасибо… — выдыхает он.

Одно короткое слово дается ему с колоссальным трудом. Монитор над его головой учащает писк, фиксируя скачок пульса от напряжения.

— За то… что не бросила. Прости.

Я замираю. В комнате становится так тихо, что я слышу, как стучит кровь в моих собственных висках.

Он извиняется? Егор, человек, чье эго размером с Эльбрус, просит прощения у неуклюжей толстушки?

— Вам… вам нельзя разговаривать, — бормочу я, прячась за сухой профессиональный тон, потому что мой внутренний мир прямо сейчас переворачивается с ног на голову.

Я судорожно поправляю катетер на его запястье, стараясь не смотреть ему в глаза.

— У вас тяжелейшие травмы. Это всё обезболивание и гипоксия. Вы сейчас не в себе, Егор. Вы бредите. Завтра вы даже не вспомните…

— Я все помню, — перебивает он меня. Его голос звучит слабо, но в нем прорезается та самая упрямая, стальная нотка, от которой у меня по спине бегут мурашки. — И я… в своем уме. Ты…

Он хочет сказать что-то еще. Что-то важное, от чего его взгляд становится невыносимо пронзительным, обжигающим. Мое сердце замирает на краю пропасти, готовое сорваться вниз.

Но в этот самый момент двери реанимации с громким стуком распахиваются.

— Опа-на! Какие люди в Голливуде! — громовой, жизнерадостный голос Пашки разрывает хрупкую тишину.

Паша вваливается внутрь, на ходу натягивая одноразовый халат, который трещит на его широких плечах. Он выглядит уставшим, под глазом наливается синяк после спасательной операции, но он скалит зубы в широкой улыбке.

— Очнулся, терминатор хренов! — Паша широким шагом направляется к кровати. — А я смотрю в окно, дежурная бежит, думаю, дай загляну.

Он бесцеремонно вклинивается между мной и кроватью.

— Букачева, ну-ка подвинься, дай пройти, — бросает он мне через плечо с той снисходительной небрежностью, с которой обычно отгоняют приблудную собаку. — Не загораживай свет своими формами, ему и так дышать тяжело. Чего ты тут над ним нависла, как коршун?

Эти унизительные слова бьют точно в цель. Вся магия момента рассыпается в пыль.

Я мгновенно съеживаюсь, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.

Ну конечно. Я просто обслуживающий персонал. Декорация. Толстая медсестра, путающаяся под ногами у настоящих героев.

— Сейчас Кристинке наберу, — продолжает тарахтеть Паша, доставая мобильный телефон и даже не глядя на меня. — Она там вся извелась, бедная. Плакала так, что смотреть страшно. Иди, Букачева, принеси ему попить что ли. А мы пока с любимой свяжемся.

Я опускаю голову, пряча подступающие злые слезы. Мои плечи поникают.

Я делаю шаг назад, собираясь молча развернуться и выйти. Выбежать отсюда и никогда больше не возвращаться в эту реанимацию. Пусть сами справляются. Пусть его спасает Кристина по телефону.

Я уже берусь за холодную ручку двери, когда за спиной раздается голос.

— Закрой… свой рот.

Голос Егора звучит тихо, со свистом прорываясь сквозь пластиковую маску, но в нем столько злости, что Паша застывает с телефоном в руке.

Я оборачиваюсь.

Егор пытается приподняться на локтях. Его лицо искажается от невыносимой боли, на лбу выступает холодная испарина, монитор начинает истошно пищать, сигнализируя об ускорении сердечных сокращений. Но он не падает обратно на подушки. Он смотрит на своего друга недобрым взглядом.

— Ты чего, брат? — Пашка растерянно моргает, опуская телефон. — Болит? Сеструху позвать, пусть уколет?