— Ладно, если ты не хочешь…
Понять не успеваю, как вскакиваю с места и бросаюсь к ней. Секунда, и Рита уже визжит от того, что я поднимаю ее на руки.
— Арнак, осторожно. — А голос при этом счастливый дальше некуда.
Что делать с этой женщиной?
Знаю, что.
Знаю.
Несу в спальню, кладу на кровать.
— Сейчас, резинку поищу, — говорю ей, судорожно вспоминая, найдется ли у меня хоть одна при себе.
Рита перекатывается на кровати на спину, поглаживает себя по плоскому животу и заявляет:
— Арнак, какие резинки? Мы же так хотим маленького…
А потом эта чертовка непристойно себя гладит, трогает грудь руками. Чуть раздвигает ноги. Манит!
Кто ж такое выдержит.
Не я!
Я на такое не подписывался.
Со скоростью звука срываю с себя джинсы и рубашку, укладываюсь к Рите в кровать.
— Ты напросилась сама. — Я с удовольствием устраиваю ее под собой.
Заставляю раздвинуть ноги шире.
Мгновенно добиваюсь томного стона.
Рита прижимается ко мне, трется, с видимым удовольствием принимает меня в себя…
Дальше между нами происходит какое-то безумие. Мы целуемся как одержимые, и как одержимые же сношаемся. Жутко друг до друга голодные, жадные до удовольствия.
Она громко стонет, я с силой прижимаю ее собой к матрацу.
Это не секс, это какой-то космос. За три года мы с Ритой попробовали все, но такого, как сегодня, у нас не было давно.
Вот что значит — воздержание.
Уже глубокой ночью, когда утомленная моими стараниями Рита спит у меня на груди, я ныряю в интернет.
Листаю на телефоне статьи про ретроградную амнезию, будто до этого мало начитался.
К слову, многие врачи солидарны с мнением, что пациент вспоминает все либо в ближайшие сутки после травмы, либо не вспоминает вообще. Какие-то детали вполне могут остаться навсегда утерянными, особенно если они травмирующие.
Так что есть шансы, что Рита вообще не вспомнит про наш с ней развод, мой позорный уход и всю ту жесть, которая последовала после.
Начитавшись всего этого, я как-то разом выдыхаю.
Не вспомнит, и супер.
Потому что я больше никакого развода не хочу.
Все, хватит, нажились раздельно, вымотали друг другу нервы.
А дети…
Отвезу Риту в Москву. Пусть ее там проверят под микроскопом, попробуем ЭКО. Хрен с ним, я готов потратить на это годы.
И что-то мне подсказывает, что мать доживет, вопреки тому шоу с инфарктом, что она мне устроила.
А если ЭКО не поможет… Можно ведь и усыновить пацана, верно?
И хрен с ней, с той ДНК. Зато у меня будет Рита, мне больше не нужно будет с ней расставаться.
Как только принимаю это судьбоносное решение, мне разом хорошеет.
Чувствую себя на соточку. Практически в эйфории.
* * *
Я человек дела. Разом приняв решение, делаю все, чтобы его осуществить.
На следующее утро я сбегаю из номера отеля ни свет ни заря.
Потому что у меня миллион дел, если хочу, чтобы все сработало.
Первым делом я избавляюсь от свидетельства о разводе, которое мне вручили в больнице. Я спрятал его в бардачке машины и теперь достаю.
На хрен эту бумажку.
Прямо на парковке торжественно его разрываю на мелкие куски и выкидываю в мусорку. Оно больше Рите не пригодится. С документами как-то решу, связи есть. С тещей поговорю начистоту, объясню ситуацию. А работа Рите в принципе не нужна.
Следующие часы я трачу на поездку на склад, куда мать догадалась отправить мебель из нашего с Ритой дома. Ужасаюсь тому, как паршиво все запаковали и как вандально сложили вещи. Многое попросту оказывается испорченным, как, например, та самая венецианская люстра.
Но мне не люстру жаль. Отнюдь!
Мне жаль потраченного времени.
Нанимаю дизайнера, который займется восстановлением интерьера и закупкой предметов мебели взамен испорченных. Вот тебе и сюрприз, обещанный жене, — обновление интерьера.
Еще успеваю съездить на работу, а к вечеру, как и обещал Рите, спешу к ней.
Устал, как собака, но я совсем не против повторить наш вчерашний марафон. Ужин, голая жена в моих руках, секс до одурения, ванна, второй ужин, снова секс, и так можно по кругу все выходные. Зациклить, как говорится.
Однако, когда я приезжаю в гостиницу, Риты в номере нет.
Зато есть записка…
Написанная на вырванном из блокнота листке, сложенном вдвое. Она лежит на прикроватной тумбе, на верхней части листа написано: «Арнаку».
Моментально делается не по себе.
Черт… Я что-то совсем не хочу читать эту записку.
Глава 17. Записка
Арнак
У меня трясутся руки, когда беру треклятую записку.
Не раскрываю, мну ее и швыряю обратно на прикроватную тумбу…
Оглядываю номер, открываю шкаф.
Вещей Риты нет.
Как только это понимаю, в висках начинает стучать, а горло резко перехватывает спазмом.
Выхватываю из кармана телефон, набираю номер Риты.
И… Абонент не абонент.
Собственно, потому что я забрал у нее телефон еще в больнице, да так и не отдал.
Надо было отдать. Новую симку купить и отдать.
Кому мне теперь звонить? Куда? И где она может быть. Ключи-то от квартиры я у нее тоже забрал, причем еще в больнице. Сделал это, чтобы она не задавалась вопросом, откуда у нее в сумке ключи, которые обычно лежали у нас на антресоли.
Не нахожу ничего лучше, кроме как обойти двухкомнатный номер раза три в поисках доказательств, что она на самом деле не ушла, что это я все себе надумал. Хоть каких-то доказательств. Но их нет.
В конце концов, я все же возвращаюсь к прикроватной тумбе, на которой валяется смятая записка.
Трясущимися пальцами разравниваю бумагу, наконец открываю, в надежде, что Рита хотя бы как-то объяснила свой уход.
Наивный.
Там три слова: «Как ты мог?»
И все, блин!
Краткость — сестра таланта, чтоб ее на хрен.
В прошлом сообщении — подлец. В этом — как я мог. Обалдеть как информативно.
Она вообще умеет нормально изъясняться? Как человек может что-то поправить, если он даже не знает, что ему поправлять?
Как я мог что? Она могла пояснить?
Как я мог с ней переспать? Не сказать про развод? Развестись с ней, в конце концов.
Что именно она имела в виду? Что ее так триггернуло, раз она даже решила не дожидаться моего возвращения?
Я с ней, как с писаной торбой, последние три дня!
Хочешь, Риточка, салатик? На тебе, Риточка, салатик. Тебе халатик купить нужно? Так я сейчас трусцой сбегаю, куплю. На тебе отдельную палату, на тебе номер в отеле, на тебе все. Дизайнера нанял, чтобы привести в порядок дом. Людей подрядил, чтобы они поправили документы.
С матерью разругался вдрызг.
А она: «Как ты мог?»
Неужели не поняла, что я передумал разводиться? Так неясно было?! Пока вчера обжимались по-всякому, целовали друг друга между ног.
Вот непонятно было ослице упрямой, что я к ней вернулся. Да ушел, но вернулся! В конце концов, имеет человек право на ошибку или нет?
Даже если Рита решила уйти, она могла просто по-человечески подождать моего возвращения и высказать все в лицо.
Ведь могла же? Могла!
Но не посчитала нужным. Ее упрямое величество собрала вещички по-тихому и ушла в закат. Потому что ну зачем думать обо мне, о моих чувствах. Она ж обиделась — это важно. А я так, мимо проходил мимокрокодил. И толики внимания не заслуживаю.
После всех этих откровений внутри у меня что-то взрывается, погребя под собой остатки здравого смысла.
Я хватаю ни в чем не повинную тумбу и со всего размаху луплю ею в стену.
— А-а-а! — ору во все горло.
И снова луплю. Раз, другой, третий, пока она не ломается. Обломки сыплются прямо на кровать. Я отшвыриваю остатки тумбы, что держал в руках. Хочу ударить кулаком в стену. И ударил бы, останавливает только то, что кость на фаланге пальца недавно срослась.
Да и кому поможет моя сломанная рука.
