Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

Раньше, в юности, мы могли болтать часами. Обо всём. О музыке, о книгах, о дурацких студенческих историях. А теперь... теперь у неё Москва, карьера, подруги, рестораны. У меня завод, снег, медведь по кличке Яша и домработница с зелёными глазами.

Мы слишком разные.

Но я отогнал эту мысль. Просто устал. Просто перенервничал. Просто дорога длинная.

Всё будет хорошо. Всё просто обязано быть хорошо.

Когда мы свернули к посёлку, она проснулась. Села ровно, поправила волосы, посмотрела в окно.

— Красиво, — сказала она. — Настоящая Сибирь. Снег, лес... Прямо как в кино.

— Ага, — ответил я.

Вот сейчас.

Сейчас мы въедем во двор.

Сейчас она увидит.

Я вырулил к воротам, нажал кнопку на пульте. Ворота медленно поползли в сторону.

— Ого, — сказала она. — Какой большой дом!

Мы въехали во двор. Я заглушил двигатель.

Приехали.

18. Юля

Когда Иван уехал, дом стал слишком большим. Я не в первый раз оставалась дома одна, но впервые мне было жутковато. Я ходила по комнатам кругами, наматывая километры по паркету, и в сотый раз проверяла одно и то же, хотя всё было идеально.

Ёлка стоит ровно. Гирлянда горит. Все лампочки. Я перебрала их вчера, заменила две перегоревшие.

Свечи на месте. Пледы сложены. Идеальными треугольниками, как в журналах по дизайну интерьеров.

Подушки ровные. Я взбивала их до тех пор, пока они не начали смотреть на меня с укоризной.

Кухня чистая. До скрипа. До стерильности. До состояния «можно проводить хирургическую операцию».

Пол блестит так, что в нём можно увидеть своё лицо и стыд за то, что ты взрослая девушка, а ведёшь себя как девочка после первого свидания, у которой гормоны затмили разум.

Я поправила бантик на ветке, который и так висел нормально, и выдохнула.

Ну вот. Едет ОНА.

Я даже не знаю, как её зовут. Для меня она была просто «гостья», идеальная женщина, ради которой Петрович ставил эту ёлку, наряжал дом, создавал порядок.

Смешно. Я ни разу в жизни не ревновала мужчину к женщине, которую даже не видела. Обычно всё было проще: или он мой, или не мой. Или я беру, или ухожу. Я всегда уходила первой, чтобы не было больно.

А тут — ревную мужика, который не мой муж, даже не мой любовник, а просто… мой в голове.

В моей глупой, влюблённой, окончательно свихнувшейся голове.

Потому что был поцелуй. Потому что он спасал меня, когда я «упала в обморок», и я до сих пор не могу решить, это было хитро или позорно. Потому что он надел мне шапку. Потому что смотрел на меня, когда думал, что я не вижу.

Иван настоящий. Не выдуманный. Не идеальный. Не картонный принц из моих девичьих фантазий. А живой — с морщинами, с тяжёлым характером, с этой его медвежьей угловатостью и неожиданной нежностью в грубых пальцах.

И поэтому так стрёмно.

Я пошла к Яше.

Если уж кому-то и жаловаться на жизнь, то медведю. У него вряд ли бывают вопросы вроде «а он тебе что-то обещал?» или «а вы спите уже?». Медведь просто слушает и жуёт. И взгляд у него понимающий. Или просто сонный?

Я насыпала корм в миску, сунула её в отверстие внизу, которое показал Иван. Оно было довольно большим, поэтому Яша тут же сунул нос мне в ладонь, обнюхал, фыркнул довольно. От него пахло снегом, сеном и чем-то тёплым, звериным, уютным.

— Ну что? — сказала я ему, присаживаясь на корточки. — Хозяин твой уехал за своей зазнобой. А я тут, как дура, сижу и жду, будто мне за это кто-то медаль даст.

Яша чихнул. Судя по выражению морды, ему было плевать на мои душевные терзания. Главное, чтобы корм был.

— Вот и я о том же, — вздохнула я. — Мы ничего не делали, понимаешь? Ничего. И вроде бы я должна быть спокойной. Гордость у меня вообще-то есть, а у меня как будто кошки изнутри скребут.

Я погладила Яшу по голове. Шерсть жёсткая, тёплая. В отличие от моей гордости, которая где-то там уже замёрзла насмерть на сибирском морозе.

— Он такой… — я замолчала, потому что даже произносить это вслух было стыдно. — Он хороший, Яш. Мрачный, да. Ворчит, как старый дед. Но у него руки… — я снова остановилась, сморщилась, чувствуя, как щиплет в носу. — Ладно, неважно. Просто он не играет. Он не строит из себя. Он… как есть. И от этого с ним невозможно врать.

Яша жевал и смотрел на меня так, будто понимал.

Яша доел, подошёл ближе и ткнулся мордой мне в плечо. Сильно, но не больно. Смешной. Огромный. И в этот момент я неожиданно почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Ивана, не на его бабу, а на себя.

Соберись, Пономарёва!

Я закрыла вольер, пошла в дом, проверила всё ещё раз, хотя и так было идеально до одури.

Потом началось ожидание.

К вечеру у меня уже были натёрты нервы до состояния оголённого провода. Я реагировала на любой звук: скрип ветки за окном, щелчок отопления, шум ветра в трубе. Несколько раз подходила к окну, вглядывалась в темноту, вслушивалась в тишину. Потом уходила. Потом возвращалась.

В голове крутились дурацкие мысли: вдруг они не доедут? Вдруг снегопад? Вдруг она передумала? Вдруг самолёт разбился? Вдруг...

Я оборвала себя.

Не надейся. Не смей надеяться.

И вот наконец — фары.

Джип въехал во двор, разрезая темноту жёлтым светом, как всегда уверенно. Двигатель заурчал и стих. Хлопнула дверца.

Сердце у меня дёрнулось и понеслось вскачь, как сумасшедшее.

Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы и вышла в прихожую. Ноги ватные, в горле пересохло.

Дверь открылась. Сначала увидела Ивана, как всегда, строгого и собранного.

А потом она...

Я увидела её и на секунду реально перестала дышать.

Потому что это была Ирина.

Ирина Кулясова.

Моя клиентка. Та самая роскошная, ухоженная, холодная женщина, которая пришла ко мне в начале декабря за «разрешением» на сделку. Та, из-за которой ко мне заявился её муж-бандит и решил продать меня в рабство. Та, из-за которой я сейчас здесь, в Сибири, а не в Москве.

Я моргнула. Ещё раз.

Нет. Не может быть. Это ошибка. Совпадение. Почему из всех женщин мира, Иван привёз именно эту суку?

Она тоже меня увидела.

И в её глазах на долю секунды мелькнуло узнавание — острое, хищное, как блеск лезвия в темноте. Мгновенная вспышка: «А, это ты?».

Но она тут же спрятала это под улыбкой. Под королевской маской. Под видом женщины, которая впервые видит прислугу в доме своего мужчины.

— Это… горничная? — спросила она у Ивана, даже не обращаясь ко мне. Голос мягкий, но в нём уже была оценка. Взвешивание.

Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Иван кивнул.

— Юля. Она помогает по дому. Хорошо готовит, — добавил он, и я не поняла, зачем он это сказал. То ли похвалить меня, то ли оправдать моё присутствие. — Юля, это Ирина — моя... Подруга.

"Подруга" посмотрела на меня так, будто я грязь под её идеальными ногтями. Скользнула взглядом по моим джинсам, по футболке, по лицу. Оценила. Взвесила. Отметила про себя.

— Юля, — повторила она медленно, словно пробуя имя на вкус. — Хорошо.

Потом повернулась к Ивану, и голос её сразу потеплел, стал другим — ласковым, усталым, почти домашним:

— Ванечка, мне нужен чай. С лимоном. И чтобы в комнате было тепло, я замёрзла в дороге. И вообще, я ужасно устала. — И снова взгляд на меня, уже другой — хозяйский, приказной. — Поставь цветы в вазу и забери мои вещи. Осторожно только. Там косметика в хрупкой упаковке, ты понимаешь, сколько она стоит?

Ты. Не «вы». Ты.

Она играла.

Делала вид, что мы не знакомы. Что видит меня впервые. Что я — просто прислуга, которой можно приказывать.

Но мы знакомы. И я знаю, чья она жена.

Я взяла её чемодан. Иван что-то говорил ей про дорогу, про дом, про ёлку, про то, как он рад, что она наконец приехала. Она улыбалась ему, касалась его локтя, смотрела на гирлянды и делала вид, что счастлива.

А я шла следом, неся её тяжёлый чемодан, и думала только одно: