Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

Ирина молчала. Смотрела на меня, и я видела, как в её голове крутятся шестерёнки, просчитывая варианты.

— Давай заключим сделку, — сказала она вдруг. Голос стал спокойным, деловым.

Я рассмеялась. Коротко, зло.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Она поставила стакан на стол, опёрлась ладонями о столешницу, подалась вперёд. Халат распахнулся ещё больше, но ей было плевать.

Шаги в коридоре.

Мы обе замерли, как мышки, почуявшие кота. Нет, я мышка, а она — крыса.

Иван приближался. Я слышала его тяжёлую поступь, скрип половиц.

Ирина мгновенно изменилась. Лицо стало мягким, расслабленным, губы тронула улыбка. Халат она поправила одним лёгким движением, превратившись из хищницы в уставшую женщину, которая просто вышла попить воды.

— Бога ради, помалкивай, — сквозь зубы прошипела она. — Поговорим позже.

20. Иван

Я ждал этого вечера столько лет, что сам себе уже казался идиотом.

Нет, правда. Взрослый мужик, директор завода. Дом, бизнес, счета, люди, которые ждут от тебя решений, а не вздохов у окна. А внутри — всё тот же двадцатилетний парень, который когда-то смотрел на одну женщину так, будто она и есть его судьба. Который провожал её взглядом в университетском коридоре и думал: «Вот она. Та самая. Ради такой стоит горы свернуть».

Я сворачивал. Пятнадцать лет. Почти полжизни.

И вот теперь эта судьба сидела у меня за столом, ела запечённую рыбу, заботливо приготовленную Юлей, пила вино, держала спину слишком прямо и улыбалась ровно настолько, насколько было нужно. Ни граммом больше.

А мне почему-то было… не так.

Не плохо. Нет. Просто не так.

Я всё подготовил. Каждую мелочь. Терпел всю эту суету ради этого вечера, потому что думал: вот она войдёт, сядет напротив, улыбнётся, и внутри всё встанет на свои места. Всё станет понятным, правильным, вся эта многолетняя пустота заполнится её присутствием.

Но нихуя. Что-то было не так.

Ира была красивой. Очень. Всё такой же. Даже, наверное, ещё эффектнее, чем в молодости. Тридцать пять — прекрасный возраст для женщины, которая умеет за собой следить. Ухоженная, спокойная, безупречная. Ни одного лишнего движения. Ни одного неверного слова. Волосы уложены идеальными волнами, макияж ненавязчивый, подчёркивающий достоинства. Платье тёмно-синее, облегающее, но без вульгарности. Всё при ней.

Она говорила мягко, смотрела внимательно, даже коснулась моей руки за ужином — легко, почти невесомо, кончиками пальцев. Интимно. Доверительно. Как касаются того, кого считают своим.

И я должен был в этот момент вспыхнуть, должен был почувствовать то самое, ради чего столько лет ждал. Трепет. Волнение. Желание схватить её в охапку и унести в спальню, не дожидаясь десерта.

А я не вспыхнул. Вместо эрекции я почувствовал, что заебался.

Вот что было самым мерзким. Не разочарование даже. Даже не обида на себя. А просто глухая, тяжёлая усталость. И тупая, ноющая головная боль, которая появилась ещё где-то на середине ужина и всё нарастала, будто кто-то медленно, методично вкручивал мне в висок ржавый, тупой шуруп.

Мы поговорили. Конечно, поговорили. О чём говорят люди, которые не виделись пятнадцать лет? О дороге — перелёт тяжёлый, в Омске холодно, в Москве слякоть. О жизни — Ира устала, хочет перемен, ищет себя. О том, как ей тяжело дался этот год, как она устала от одиночества, как рада, что приехала именно ко мне. И я слушал. Кивал. Отвечал. Даже, кажется, улыбался в нужных местах.

Всё было логично, правильно, всё было так, как должно быть, но между нами не было искры.

Той самой, о которой пишут женщины в романах и из-за которой взрослые мужики делают глупости. Не было ни дрожи в пальцах, ни этой чёртовой тяги, когда хочется встать, подойти, прижать к стене и забыть собственное имя.

Ничего. Пустота.

А с Юлей была — вот в чём пиздец.

С девчонкой, которую я взял на работу. С зеленоглазой, наглой, слишком живой горничной, которая вечно болтает, переставляет мне вещи и суёт нос туда, куда её не просили. Которая падает в обморок от медведя, а потом целует так, что у меня крышу сносит к чертям собачьим.

С ней у меня искрило так, что я сам себя боялся.

Я налил Ласточке ещё вина. Красное, сухое, выдержанное. Она пила маленькими глотками, глядя на меня поверх бокала. Красиво. Картинно. Как в кино про богатых и счастливых.

А сам я поймал себя на том, что слушаю не её голос, а думаю, чем сейчас Юля занимается. И от этой мысли меня самого передёрнуло.

Что за бред? Что за детский сад?

Ирина улыбнулась мне через стол. Той самой улыбкой, от которой двадцатилетний Ванька из трусов выпрыгивал, улыбкой, которую я помнил все эти годы.

— Ты стал таким... надёжным, — сказала Ира.

Надёжный.

Это слово раньше грело. Раньше я хотел быть для неё надёжным. Хотел, чтобы она знала: я есть, я здесь, я никуда не денусь.

Сейчас оно прозвучало как будто про мебель. Про хороший, добротный шкаф из массива дуба. Про крепкую стену, за которую удобно спрятаться, если собственная жизнь трещит по швам. Но никак не про мужика, от которого сердце бьётся быстрее.

После ужина мы разошлись по разным углам. Ира ушла в свою комнату, а я остался в гостиной.

С полупустым бокалом, запахом хвои и ощущением, что меня наебали.

Не она даже. Я сам.

Своими ожиданиями. Своей памятью. Своими пятнадцатью годами, которые я носил внутри, как святыню. Как икону. Как единственный свет в окне.

Я провёл ладонью по лицу. Голова разболелась сильнее. Глаза резало от света гирлянд, которые казались теперь не уютными, а назойливыми. Как будто весь дом кричал: «Смотри, я старался! Смотри, как я ждал! А ты…»

Нужно было принять таблетку.

На кухне горел свет.

Я ещё на подходе услышал голоса. Женские. Приглушённые. Напряжённые. Будто кошки шипят друг на друга, но пока не кидаются.

Я вошёл и замер на пороге.

Юля и Ирина стояли напротив друг друга у стола. Слишком близко. Слишком напряжённо. У обеих лица спокойные, но только на первый взгляд. На самом деле у Юли глаза горели таким огнём, что, казалось, ещё секунда, и искры полетят. А у Ласточки улыбка была такой тонкой, такой острой, что ею можно было порезаться, просто посмотрев.

Стоило мне появиться, как они обе замолчали. Одновременно. Будто по команде. И уставились на меня.

Я перевёл взгляд с одной на другую.

Юля — босая, в мягких домашних штанах, в растянутой футболке, волосы собраны кое-как. Домашняя. Настоящая.

Ирина — в шёлковом халате цвета слоновой кости, идеальная даже в час ночи, даже без макияжа, даже после перелёта.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Нет, — ответили они одновременно и как-то уж слишком быстро.

Я нахмурился.

Юля смотрела куда-то в сторону, Ира, наоборот, смотрела прямо на меня, улыбалась, но в глазах было что-то хищное, оценивающее.

— Мы просто обсуждали… — начала Юля, но голос у неё сорвался.

— Тару, — закончила Ирина спокойно. — Я спросила, где здесь можно гулять, не замёрзнув насмерть. Юля любезно просвещала меня.

Я посмотрел на них ещё раз.

Странно, конечно. Но не настолько, чтобы копать глубже. Женщины. Познакомились. Поговорили. Может, и правда о городе? О чём им ещё говорить в час ночи на кухне?

Я открыл шкафчик, достал таблетку, налил воды из фильтра. Пока пил, чувствовал спиной их взгляды. Оба. Разные. Один колючий, изучающий. Другой тревожный, быстрый, будто Юля боялась, что я что-то увижу.

Когда я повернулся, обе уже выглядели нормально. И чего я до них докопался?

Как хорошо, что они подружились — эта мысль пришла так естественно, так по-дурацки оптимистично, что я сам почти поверил в неё.

Почти.

21. Иван

Я проснулся с ощущением, что сегодня будет тяжёлый день.

Не потому что дел много, не потому что на заводе проблемы, а потому что в моём доме поселилось напряжение, которое с каждым часом становилось всё гуще.