Предатель. Ты меня не сломаешь (СИ) - Обручева Юлия

— Марина не написала, — теща поджимает губы. — Сказала, что хочет покоя. Не кричи на меня, Сережа. Я утром у нее спрошу, когда она проснется. Иди спать.

Теща закрывает дверь прямо перед моим носом.

Я стою в пустом коридоре, сжимая кулаки. Потому что понимаю, или теща или жена врет.

У Марины нет подруг.

Я выжег ее социальное поле каленым железом за эти годы. Она не могла просто уехать проветриться.

Это бунт.

Возвращаюсь в кабинет и хватаю телефон.

Сердце ухает в груди, когда я набираю номер Ильюхи.

— Все идет по одному месту, — без приветствия говорю я. — Мне нужно как можно скорее получить доверенность.

— Серый, не кипишуй, все будет нормуль, — сонно бормочет приятель. — Завтра все сделаем. Обещаю.

И кладет трубку.

А я продолжаю метаться по дому.

Если Марина сейчас у отца или у юристов — мне конец.

Завтрашний визит к нотариусу должен состояться любой ценой, даже если мне придется тащить старика в нотариальную контору на аркане.

Где ты, Марина? Куда ты спряталась, дрянь такая?

Чувствую, как липкий страх начинает просачиваться сквозь мою ярость.

Моя жизнь дала трещину, и из этой трещины несет могильным холодом. Ну, или бедностью. Что одно и то же.

В таком состоянии досыпать я не ложусь. Впрочем, за окном уже встает солнце. Пока я метался по дому от очередного финта, который выкинула женушка, наступило утро.

Подхожу к окну. Яркие солнечные лучи окончательно будят меня. И я понимаю, что у меня нет времени на панику. Действовать надо быстро.

Если Марина, скажем так, очнулась, значит, первый удар будет нацелен на отца. Виктор Викторович — мой главный актив и моя главная угроза.

То, что теща гостит у нас, мне только на руку.

Я сажусь в машину и мчусь домой к свекру. Это десять минут в пути, они пролетают как одно мгновение.

Помощница открывает мне дверь. И я стремительным шагом иду в одно единственное место, где может сейчас быть старый хрыч.

Без стука вхожу в его кабинет.

Дед сидит в кресле у окна, смотрит на заснеженный сад. Перед ним — раскрытая шахматная доска.

Он выглядит потерянным, его снедает тревога за дочь, и это его состояние мне снова на руку.

— Виктор Викторович, — я вхожу мягко, закрывая за собой дверь на защелку. — У меня плохие новости.

Дед вздрагивает, поворачивает ко мне осунувшееся лицо.

— Что? Марина? Ей хуже?

— Хуже, — я тяжело вздыхаю и сажусь напротив. — У нее начался острый психоз. Она обвинила всех нас в заговоре. И ушла ночью из дома. Я боюсь, что ее могут использовать конкуренты. Теперь звонят какие-то люди, представляются адвокатами... Папа, вы же понимаете, в таком состоянии она может подписать что угодно.

Вижу, как у тестя начинают дрожать руки. Старик слаб.

— Что же делать, Сережа? Нужно ее найти!

— Я уже ищу. Мои люди на ногах. Но сейчас главное — обезопасить вас и компанию. Вы должны быть вне зоны доступа, пока я не улажу этот скандал. Никаких звонков, никаких встреч.

Я протягиваю руку и как бы невзначай забираю его мобильный телефон, лежащий на столе.

— Я заберу это, Виктор Викторович. Вам нельзя нервничать, а сейчас начнут обрывать телефоны журналисты и эти лже-адвокаты. Я поставлю его на зарядку у себя.

— Но как же... — он пытается возразить, но я перебиваю его, мягко надавливая на плечо.

— Это для вашего блага. И для блага Марины. Я сейчас вызову охрану, они встанут у дверей дома. Никого не впускать и не выпускать. Это карантин, папа. Информационный карантин.

Выхожу из кабинета и запираю его на ключ снаружи. Сердце колотится в горле.

Иду в прихожую, нахожу домашний радиотелефон и просто вырываю шнур из розетки. Перерезаю его кухонными ножницами и швыряю в мусорное ведро.

Достаю телефон, набираю номер.

— Лиля! — командую я. — Слушай меня внимательно!

Она отзывается обиженным голосом, и я представляю, что ее глаза опухли от слез. Ну и ладно. Сама запрыгнула на меня, пусть теперь не жалуется.

— Чего тебе?

— Заткнись и слушай. Не подпускай мать к телефону. Если кто-то придет, тоже ее не выпускай. Скажи, что ей плохо, что она спит под лекарствами. Если увижу ее с телефоном в руках, нам конец. Поняла?

Лиля ахает то ли от нарисованных мной перспектив, то ли напуганная моей внезапной жестокостью. Она видит, что маска доброго зятя слетела с меня окончательно.

Сбрасываю наш разговор, и вызываю по телефону охранников как дома тестя, так и своего дома с Мариной.

— Никаких визитов. Никаких курьеров. Если появится Марина Викторовна — немедленно заблокируйте ее в машине и вызовите меня. Если потребуется можно применить силу. Она невменяема.

Иду в гостиную, сажусь на диван и смотрю на часы. Десять утра. До назначенного нотариусом времени осталось несколько часов.

Если я не смогу привезти туда тестя, я вызову нотариуса сюда. Своего, проверенного нотариуса, который подпишет бумаги, даже если Виктор Викторович будет в полуобмороке.

Теперь, когда я контролирую каждый вдох в этом доме, это должно сработать.

Где бы ты ни была, Марина, ты не сможешь достучаться до отца.

Но все равно мне надо быть готовым ко всему.

Достаю из ящика стола тяжелый кастет и верчу его в руках.

Глава 22

Глава 22

Лиля

Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодным обоям, и мелко дрожу. В ушах до сих пор звенит рык Сергея: «Пошла вон!»

Как он смеет? Я же ради него терплю все это! Прячусь по углам, как приживалка, жду, пока он закончит играть в благородного мужа. А он обращается со мной, как с дворовой девкой.

К горлу подступает удушливый, горький ком обиды. Мне нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Чтобы кто-то сказал, что я ни в чем не виновата, что я просто хочу счастья.

Я толкаю дверь на кухню.

Мама сидит за столом, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем. Она выглядит постаревшей лет на десять: седые пряди выбились из прически, под глазами залегли темные тени. В воздухе тяжело пахнет корвалолом.

— Мам... — всхлипываю я, бросаясь к ней.

Я падаю на стул рядом, утыкаюсь лицом в ее теплое, мягкое плечо и начинаю рыдать. Искренне, навзрыд, жалея саму себя.

— Лилечка, девочка моя, ну что ты, что ты... — мама тут же отставляет чашку, обнимает меня, начинает гладить по волосам. Ее руки дрожат. — Испугалась Сережу? Он сейчас сам не свой, кричит... У него такой стресс, отец сильно сдал, компания на нем, Мариночка пропала.

— Мне так тяжело, мам! — вою я, цепляясь за ее кофту. — Я больше не могу в этом дурдоме! Почему я должна все это терпеть? Моя молодость проходит в этом склепе? Я тоже живая, я хочу жить!

Мама тяжело вздыхает, целует меня в макушку. В ее голосе звучит бесконечная усталость.

— Я понимаю, доченька. Мы все измучены. Но ты потерпи, родная. Пожалуйста. Тебе ли жаловаться? У тебя есть здоровье, впереди вся жизнь. А у Марины... ты же понимаешь. Мы должны думать о ее чувствах. Задвинуть свои обиды подальше и молиться, чтобы она нашлась. Ты и так кругом виновата перед ней, Лиля.

Я замираю. Слезы мгновенно высыхают, словно их выжгло паяльной лампой.

— Что? — я медленно поднимаю голову и смотрю в мамино лицо. — Что ты сказала?

— Я говорю, что ты должна быть благодарной, — мягко, но с укором продолжает мама, не замечая, как меняется мой взгляд. — Если бы не она, если бы не ее почка тогда... тебя бы с нами не было. Она пожертвовала своим здоровьем ради тебя, а теперь сама на диализе. Это твой долг, Лиля — терпеть все и быть рядом.

Внутри меня что-то с оглушительным треском лопается. Словно гнойник, который зрел годами, наконец-то прорвало.

— ХВАТИТ! — визжу я так, что мама вздрагивает и вжимается в спинку стула.

Я вскакиваю на ноги, отшвыривая свой стул. Он с грохотом падает на кафельный пол.

— Лиля! Ты с ума сошла?! — ахает мать, прижимая руки к груди.

— Это вы все сошли с ума со своей святой Мариной! — ору я, чувствуя, как лицо искажается от бешенства.