Логично. Разумно. Правильно.
И абсолютная ложь. Я чувствовала это. Не логикой, а чем-то другим. Тем, чем сёстры чувствуют друг друга, когда слов недостаточно. Когда улыбка слишком широкая, когда «всё хорошо» звучит как выученная реплика.
Что-то было не так. Что-то, о чём она мне не говорила. И, чем дольше я смотрела на неё, тем отчётливее видела: за бронёй железной леди, за шутками и командным голосом прячется что-то, от чего Агата, моя непробиваемая Агата, разваливалась на куски…
В тот вечер она приехала как обычно — привезла суп в контейнере и новые носки. «Ноги беременных мёрзнут, это научный факт, не спорь.» Мы сидели на кухне, она пила кофе, я чай и разговаривали о пустяках. О погоде. О сериале, который я начала смотреть. О том, что ребёнок начал толкаться.
И в какой-то момент она замолчала… Посреди предложения. Просто остановилась, как заглохший мотор, смотрела в кружку. И я увидела, как у неё мелко задрожал подбородок. Одну секунду. Потом она сжала челюсть и улыбнулась.
— Так о чём я?
Я протянула руки и взяла её за запястья. Крепко, так, чтобы не вырвалась.
— Агата, посмотри на меня…
— Аня, всё нор...
— Нет. Не нормально. Я вижу. Я всегда видела. Ты моя сестра, и даже когда ты надеваешь маску непробиваемой женщины, я вижу тебя за ней. Ты похудела и у тебя руки ледяные. Ты не показываешь мне Катюшу, даже на фото только старые. Ты врёшь мне каждый раз, когда говоришь «всё хорошо». Хватит!
Она попыталась убрать руки, но я не отпустила.
— Расскажи мне правду или я сама поеду и узнаю. Ты знаешь, что я это сделаю.
Тишина. Длинная, тяжёлая. Я видела, как она борется, как внутри неё две Агаты тянут в разные стороны: одна хочет сказать, другая хочет защитить. Она всегда защищала — это был её способ любить, как у Дмитрия контроль. Она защищала, даже когда защита означала ложь.
Агата опустила взгляд, руки сжались в кулаки на коленях. Она молчала так долго, что я услышала, как тикают часы на стене, которые обычно не замечаю.
— Это риск, — сказала она наконец. Тихо. Совсем не похоже на Агату. — Для всех нас. Но мне так тяжело врать... И так тяжело нести эту ношу одной.
Агата подняла на меня глаза.
— Мне нужно тебе кое-что показать. Но сначала мы тебя переоденем.
***
Спортивный костюм — дешёвый, серый, непримечательный. Кроссовки, волосы под капюшон, никакого макияжа. Я посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Пять лет я была женщиной, на которую оборачивались. Самой красивой на любом банкете. Той, которую запоминали. Сейчас из зеркала смотрела обычная девушка, каких тысячи. Невидимая. И это было именно то, что нужно.
Агата вела машину молча. Я не спрашивала куда, смотрела в окно. Другой город, другие улицы, другая жизнь. Машина остановилась у большого здания.
Больница…
Я повернулась к Агате.
— Зачем мы здесь?
Она не ответила. Вышла, открыла мне дверь и повела за собой.
Длинные коридоры, белый свет, запах медикаментов, от которого кольнуло где-то под рёбрами, потому что этот запах напомнил клиники, куда я ходила пять лет. Мы поднялись на лифте — третий этаж, детское отделение.
Детское…
Мне стало холодно. Посреди тёплого коридора мне стало очень, очень холодно.
Агата шла впереди. Спина прямая, шаг ровный — как солдат, который идёт в бой и знает, что может не вернуться, но идёт.
Она остановилась у одной из палат. Стеклянная стена. За стеклом тусклый свет, приборы, провода, мониторы…
— Агата, — я прошептала. — Что это?
Она стояла лицом к стеклу, и я увидела то, чего не видела ни разу за всю жизнь.
Агата плакала…
Моя сестра. Которая не плакала на маминых похоронах. Которая не плакала, когда отец продал меня. Которая не плакала ни разу, ни одного раза за все годы, что я её знала. Которая держала. Всегда. За всех. Железная. Непробиваемая. Несгибаемая.
Слёзы катились по её щекам беззвучно, как будто они копились годами и наконец нашли щель в броне…
— Я не хотела, чтобы ты переживала, — её голос надломился. Рваный всхлип вырвался из груди. Она пыталась его удержать, как удерживают рвущуюся на свободу птицу. Не получилось. — Тебе нельзя. Ты и так побывала в аду, и я тебя еле вытащила. Прости, что молчала. Прости, что врала. Но вот то, из-за чего я должна быть сильной. Каждый день, каждый час, каждую минуту… Я борюсь с тем, чтобы не сломаться.
Она подняла руку и положила ладонь на стекло.
— Ради тебя. И ради моего сердца, которое осталось там. За этим стеклом.
Я подошла ближе. Встала рядом. Посмотрела.
И увидела то, от чего мир раскололся надвое…
ГЛАВА 13
Спустя время
Дмитрий
Я держал в руках её телефон и смотрел на фотографию.
Каждое утро одно и то же. Просыпался, нащупывал его на тумбочке, подносил к лицу и смотрел.
На нас. На неё, обнимающую меня. На мою улыбку, которую она поймала, как ловят бабочку — осторожно, на лету, пока та не улетела навсегда…
Но с каждым утром изображение становилось мутнее. Как будто кто-то медленно заливал мир туманом. Сначала исчезли мелкие детали — серёжки в её ушах, тонкая линия подводки под нижним веком, родинка на шее, которую я когда-то целовал в темноте и которая помещалась точно под моей нижней губой, как будто была создана для этого.
Потом исчезли контуры. Её лицо превратилось в светлое пятно на тёмном фоне. Я знал, что она там, за этим туманом, но не мог до неё добраться. Как не мог добраться при жизни. Только теперь между нами стояло не моё молчание, а моя слепота.
Врачи объясняли мне: последствия черепно-мозговой травмы, повреждение зрительного нерва, процесс прогрессирующий, необходима операция, шансы высокие, но каждый день промедления снижает их.
Они приходили с папками, со снимками, с графиками, в которых моя жизнь была разложена на проценты и прогнозы.
Семьдесят процентов, если согласиться сейчас. Шестьдесят через месяц. Сорок через полгода. Цифры таяли, как таял мой мир за белой пеленой.
Я отказывался.
Не потому что боялся. Я не боялся ничего с той ночи, когда машина перевернулась три раза и остановилась колёсами вверх на отбойнике, а я висел вниз головой на ремне и думал: вот и хорошо. Вот и всё. Сейчас я увижу её…
Не увидел. Меня вытащили, откачали, зашили, сложили кости обратно, как собирают разбитую вазу. Три перелома. Сотрясение. Разрыв сетчатки. Шрам через всю левую сторону, от виска до подбородка. Лицо, которое Анна когда-то гладила, теперь выглядело как карта сражения, которое я проиграл.
Но я был жив. И это было самым жестоким.
Я просил их не лечить меня. Не прямо. Не словами. Просто отказывался от таблеток. Отодвигал еду. Не вставал с кровати, хотя физиотерапевт приходил каждый день и объяснял, что мышцы атрофируются, что нужно двигаться, что тело ещё молодое и может восстановиться.
Молодое тело. Старая душа. Мёртвая душа, если быть точным…
Мне не нужно было восстановление. Мне нужна была она. А её закопали в серебряной рамке на фотографии, которую я скоро перестану видеть.
Марьяна звонила каждый день. Иногда дважды. Я не брал трубку. Мне нечего было ей сказать, потому что она была частью кошмара, в котором я оказался не по своей воле, а по воле женщины, которая родила меня и считала, что это даёт ей право распоряжаться моей жизнью как пешкой на шахматной доске.
Мать приходила, садилась у кровати, говорила. Я не слушал. Её голос стал для меня тем же, чем был последние тридцать пять лет — фоновым шумом, состоящим из инструкций, замаскированных под заботу.
