Друзья приходили. Партнёры. Кто-то из совета директоров. Все с одним и тем же выражением лица: обеспокоенная серьёзность и плохо скрытый расчёт. Им нужен был не я, им нужна была моя подпись.
Всех вон. Всех.
Я лежал в огромной кровати, в огромном доме, в полной тишине, и единственное, что я делал — подносил к лицу телефон и пытался разглядеть её лицо сквозь белый туман, который с каждым днём становился плотнее.
А потом наступило то утро.
Я проснулся, потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Поднёс к глазам. Нажал кнопку.
Тьма…
Не туман. Не дымка. Не размытые контуры. Тьма. Плотная, непроницаемая, как земля на дне могилы, куда я опустил пустой гроб.
Я закричал.
Не от боли и не от страха за себя. От того, что больше никогда не увижу её лицо… Даже на фотографии. Даже мутное, расплывшееся, еле различимое, оно было моей последней связью с ней, моей единственной ценностью в мире, где я владел всем и не владел ничем. И теперь эта связь оборвалась.
Забегали врачи. Кто-то схватил меня за руку, кто-то вколол что-то. Голоса сливались в невнятную массу.
— Дмитрий Сергеевич, мы настоятельно рекомендуем, ещё есть время, операция возможна, но нужно действовать сейчас!!!
Я оттолкнул их. Велел немедленно замолчать и уйти.
Мне не нужны глаза, которые не увидят её…
***
Телефон матери. Её голос — издалека, из другого мира, как всегда.
— Сегодня поминки сына, ты должен прийти! Это же твой ребёнок, Дмитрий! Хотя бы раз выйди на улицу! Ребёнок в чём виноват? Ты ни разу не был на его могиле. Это твоя кровь, часть тебя!
Я швырнул телефон. Хлопок об стену. Хруст пластика. Тишина.
Мой ребёнок. Мой сын. Которого я не хотел, не планировал, не просил. Который появился на свет потому, что моя мать решила, что империи нужен наследник, а мой голос в этом вопросе не имеет значения.
И в темноте, в которой я теперь жил, как в вечной ночи, поднялось воспоминание. Не мягкое, не ностальгическое. Острое, как осколок стекла, на который наступил босой ногой.
Тот день… Несколько месяцев назад.
Когда всё сломалось окончательно.
***
Флешбэк
Мать позвонила и сказала:
— Приезжай, есть важный разговор!
Я приехал. Она ждала в гостиной. Не одна.
Рядом стояла девушка — молодая, яркая, с огромным животом. Девятый месяц. Она улыбалась так, как улыбаются люди, которые считают, что мир устроен для них — широко, открыто, безоглядно.
Марьяна.
Я видел её мельком на каком-то мероприятии. Не запомнил. Потому что рядом со мной всегда была Анна, а рядом с Анной любая другая женщина превращалась в мебель.
— Сынок, — мать встала. Официально, торжественно, как объявляют о сделке. — Познакомься как следует — Марьяна Эдуардовна, через неделю она родит тебе сына…
Длинная пауза.
Такая, в которой можно услышать, как трескается реальность.
— Что? — сказал я.
— Твоего сына, Дмитрий. Наследника!
— Какого наследника? Я никогда... Я не... Мы не...
Я посмотрел на Марьяну, она продолжала улыбаться. Положила руку на живот — круглый, огромный, реальный.
— Сядь, — сказала мать. — Я всё объясню.
И объяснила.
Спокойно, деловито, как зачитывают бизнес-план.
ЭКО. Она нашла Марьяну через свои связи, договорилась с клиникой. Мой биологический материал, который я сдавал для наших с Анной попыток, был использован без моего ведома и согласия.
Мать подкупила врачей. Нашла суррогатную мать, которая согласилась стать не просто инкубатором, а «невесткой номер два». Запасным вариантом. Планом Б на случай, если «пустоцвет» окончательно разочарует…
Она рассказывала это как историю успеха. Как кейс из учебника по управлению рисками. В её мире это было не преступлением, а стратегией, предусмотрительностью, материнской мудростью. И по её лицу, по этой гордой улыбке, по тому, как она поглядывала на меня, ожидая реакции, я понял: она ждала аплодисментов. Она искренне верила, что я встану, обниму её и скажу: «Мама, ты гений! Спасибо, что подумала за меня.»
На я слушал и чувствовал, как внутри поднимается что-то чёрное, густое, жидкое, как нефть, на которой построена вся наша семья. Ярость — такая, которая не кричит. Которая молчит и копит давление, пока не взорвёт всё вокруг.
— Ты украла мой материал, — сказал я и мать побледнела. Не от слов. От тона. — Ты подкупила моих врачей, ты нашла женщину и оплодотворила её мной без моего согласия, и сейчас стоишь передо мной и называешь это «наследником»?!
— Дмитрий, в нашем мире другие законы. Чувства — роскошь, которую...
— Замолчи.
Она замолчала, побледнев. Немедленно замолчала по моей команде.
Но что я мог сделать? Ребёнок был реальным. Живым. Через неделю он должен был появиться на свет. Моя кровь, мои гены, моя ДНК, подтверждённая в разных лабораториях, потому что мать, конечно, позаботилась о доказательной базе. Но я всё равно перепроверил всё лично, сам. И моё отцовство подтвердилось.
Я не разговаривал с ней три недели, заставлял себя понять. В нашем мире другие законы, в нашем мире чувства — это роскошь. Нужно думать из выгоды. Так живут Северовы. Так жили всегда. И в меня это заложили с рождения.
Но внутри выл человек, которого я столько лет держал в клетке. Человек, который любил Анну. Который не смотрел на других женщин, потому что Анна затмила собой весь мир. Который каждую ночь прижимался к ней, не потому что хотел обладать, а потому что только рядом с ней чувствовал тепло…
Меня всегда окружали красивые женщины. Они лезли, заигрывали, соблазняли. Я не замечал. Не хотел замечать. Я думал только об Анне. Всегда. Каждую минуту. Наш брак не планировался на любви — я выбрал её как трофей, как украшение, как визитную карточку, чтобы все восхищались.
А потом случилось то, чего я не ожидал и не планировал…
Ледяная глыба внутри меня тронулась. От её слов. От касаний. От тепла её тела, когда она засыпала рядом и не знала, что я не сплю и слушаю, как она дышит, и это был единственный звук, ради которого стоило быть живым.
Я таял. Медленно, мучительно, как тает айсберг, который знает, что растаяв, перестанет существовать. Её чувства были настолько сильными, что пробивали мою броню именно тогда, когда я был слабее всего, по ночам, когда контроль засыпал раньше меня.
И вот в этот хрупкий, невозможный, необъяснимый мир, который мы строили вдвоём из молчания и прикосновений… ворвалась моя мать. С Марьяной, с животом, с наследником. С планом, в котором Анна была ошибкой, а Марьяна — решением.
А потом наступил тот вечер. Благотворительный. Мать привела Марьяну, усадила напротив Анны. И я видел, как они сидят за одним столом, жена и женщина, которую мне подсунули, и понимал: всё летит к чёрту.
Посреди вечера я заметил, что Анне нехорошо. Она побледнела, встала из-за стола и пошла к выходу. Я поднялся следом. Что-то внутри, что-то, что я столько лет заглушал, толкнуло меня за ней.
Я не успел.
У стеклянной двери на террасу меня перехватила Марьяна. Возникла из ниоткуда, как будто караулила момент, когда Анна уйдёт, а я останусь один.
Она схватила меня за руку. Глаза блестели, голос срывался.
— Дмитрий, пожалуйста, послушай меня! Разведись с ней, и я дам тебе больше! Всё, что она не может. Я люблю тебя! Я не могу без тебя жить! У нас ребёнок, Дмитрий… Наш малыш. Признай его, стань моей семьёй!
Она говорила быстро, жадно, глотая слова, как глотают воздух после погружения. И с каждым её словом во мне поднималась волна такой брезгливости, что я с трудом удерживал лицо.
Я отцепил её пальцы от своего рукава — медленно, по одному, как снимают пиявку.
