Муж моей подруги (СИ) - Младова Мила

— Ей сейчас нужно поспать, — сказала Кира Рите, хотя Эля явно не собиралась спать. — Митя принес тебе подарок.

— Конструктор! — Митя взвизгнул, держа в руке пакет.

— Почему бы вам с Митей не пойти немного поиграть в твоей комнате? — предложила Кира. — Мы позовем тебя, когда Эля проснется.

— Я могла бы подержать ее, пока она спит, — с готовностью предложила Рита. — Я могла бы посидеть здесь очень тихо и подержать ее.

— Ты поиграй немного с Митей, — сказала Кира. — Ты сможешь подержать Элю, когда она проснется.

Рита хорошо знала этот тон.

— Хорошо, — сказала она, не в силах скрыть своего разочарования.

— Пойдем, Митя.

Дети вышли из комнаты. Мы слышали, как они болтали друг с другом, а потом услышали стук конструктора, который они высыпали на пол.

Кира положила на пол подушку, а на нее — свою маленькую дочь. Она подошла ко мне и опустилась на колени.

— Юлька, — сказала она и обняла меня, и мы прижались друг к другу и зарыдали.

Глава 20

18 августа 2021 года

Когда пульмонолог осторожно снял марлю с рук моего сына, он спросил:

— Ты нашел детскую комнату?

— Да, — ответил Ваня. — Я встретил мальчика с перевязанной ногой!.

— Ты увидишь здесь много таких деток. Ты справился с этой частью, Ваня. Анализы еще не готовы, придется немножко подождать. — Он смотрит на часы. — У нас есть отличный буфет.

— Можно мне посмотреть аквариум, мам? — спрашивает Ваня.

— Конечно. Я беру его за руку, и мы вместе идем по коридору, по ярким квадратам и треугольникам.

В буфете мы покупаем булочки и сок, но я на самом деле не голодна, а Ване не терпится добраться до аквариумов, поэтому я заворачиваю нашу еду в салфетки и складываю в пакет; мы можем съесть ее позже, по дороге в Сочи.

— Ого, мам! Посмотри на это!

Рыба, на которую показывает Ваня, блестящая, желтая, плоская и шелковистая, как тюльпан с глазами. Ваня прижимается лицом к стеклу.

— Что это за рыба, мам?

— Я не знаю. Давай поищем информацию о ней в Интернете.

Он бежит и поворачивается, следуя за рыбой, которая плавает взад-вперед.

— Такие рыбы водятся в Черном море?

— Вряд ли. Я думаю, это тропические рыбы. Им нужна очень теплая вода.

— Мы можем завести такую рыбу?

— Конечно. Надо еще посоветоваться с папой, но я думаю, что он будет не против.

Мой голос срывается, когда я говорю это. Наши полчаса почти истекли. У меня пересохло в горле и во рту.

Мы возвращаемся на четвертый этаж. Я оставляю Ваню в коридоре, а сама захожу в кабинет.

Доктор указывает мне на стул рядом с его столом.

Я сажусь, разглаживая юбку на бедрах.

За спиной Алексея Борисовича в окне виднеется идеальный прямоугольник голубого неба. Его стол завален бумагами, компьютерными распечатками, конвертами из плотной бумаги, ручками, памятками.

Он начинает говорить:

— Мне очень жаль, что приходится говорить Вам это, но у Вани…

Мне всегда нравилось наблюдать за штормами, обрушивающимися на Сочи. Я покидала тепло дома, чтобы отправиться на пляж, где я стояла, наблюдая, как волны вздымаются и разбиваются о берег, сердито ревя. Ветер налетал на меня, отбрасывал назад, чуть не опрокидывал. Шум и безграничная мощь завораживали и возбуждали. Я стояла и смотрела на бушующую стихию, засунув руки в теплые карманы. Из носа текло, глаза слезились, лицо было мокрым от соленых брызг. Зубы стучали, а тело тряслось, как флаг, развеваемый штормом. В конце концов мне становилось так холодно, что я заставляла себя повернуться спиной к морю.

Но последние пару лет шторма обрушивались на Сочи с неожиданной силой. Два года подряд стихия становилась беспощадной и неконтролируемой.

Сейчас, когда я сижу и слушаю этого доброго и красноречивого доктора, мне кажется, я чувствую, как мой стул дрожит подо мной. Я знаю, что нахожусь на самом краю своей жизни. Я сжимаю подол своей юбки. Невидимая волна, поднимается и обрушивается на меня, утягивая в свой холодный клубящийся мрак.

— Муковисцидоз, — говорит Алексей Борисович.

Его губы продолжают шевелиться, но почему-то слова не доходят до моих ушей. Теперь я знаю, почему у меня случались приступы тревоги. Все это время мое тело предупреждало меня. Я сижу совершенно неподвижно, но чувствую себя так, словно барахтаюсь в густой воде, которая шумит у меня в ушах и заставляет вселенную наклоняться. Меня тошнит.

— Наследственный генетический дефект… от обоих родителей.

Его слова проплывают мимо меня, как рыбки, которыми Ваня восхищался в аквариуме. Что обычно говорят? Дети расплачиваются за грехи отцов? Как насчет грехов матерей? Ваня вынужден расплачиваться за грехи своей матери.

Ваня, думаю я, Ваня. Боже мой. Что я наделала?

Глава 21

Июль 2014 года

В конце июля, почти через три месяца после рождения ребенка, я отправилась в редакцию газеты. Прошло много времени с тех пор, как я была там в последний раз. Недели. Месяцы. Возможно, почти год. По мере того, как рос тираж газеты, рос и ее штат. Теперь я писала статьи лишь изредка, в экстренных случаях.

Я глубоко вздохнула и толкнула входную дверь. Комната была наполнена шумом и гвалтом, которые резко оборвались, когда Оля Григорьева закричала:

— Юля!

Перестук пластиковых клавиш компьютерной клавиатуры прекратился. Люди поднимали на меня глаза, удивленные моим появлением, как будто я была призраком. Карина Габидуллина была единственной, кто продолжал работать.

— Как ее звали? — спросила она человека на другом конце провода.

Я сделала укладку, накрасила губы. Мой желтый сарафан в цветочек сидел на мне свободно, но он мне шел. Тем не менее большинство сотрудников не знали, как ко мне подступиться.

— Я просто заскочила на минутку повидаться с Максимом, — бодро объявила я.

— Он в своем кабинете, — ответила Оля.

— Я знаю дорогу.

Я улыбнулась ей и уверенно прошла мимо.

Я постучала и вошла в кабинет Максима, и, оказавшись в комнате, плотно закрыла за собой дверь.

Он оглянулся через плечо, увидел меня и повернулся так резко, что ударился коленом о ножку стола.

— Юля? Что ты здесь делаешь?

— Нам надо поговорить.

Он выглядел настороженным.

— Конечно. Присаживайся.

Он указал на поцарапанный деревянный стул у письменного стола.

Я села, слегка передвинув стул.

— В чем дело? Что-то случилось?

Я старалась быть позитивной.

— Максим, я хочу, чтобы ты поехал со мной в Сочи в августе.

Он моргнул.

— Ты поэтому пришла сюда?

— Кажется, у нас не получается поговорить дома.

— Дорогая, послушай…

— Нет, Максим, ты послушай! То, что ты делаешь, несправедливо.

— Что я делаю?

— Все время работаешь. Игнорируешь меня. Отстраняешься от меня.

— Ты же знаешь, что это не так…

— Ты не разговаривал со мной, по-настоящему не разговаривал со мной с тех пор, как умер…

— Вряд ли это подходящее место…

— Ты не обнимал меня, мы не занимались любовью...

— Это не место для такого разговора!

Его лицо покраснело от гнева и смущения.

— Кажется, это единственное место, — спокойно указала я. — Ты никогда не разговариваешь со мной дома.

— Хорошо. Я поговорю с тобой дома. Но не здесь. Не сейчас.

— Сегодня вечером?

— Сегодня вечером.

Его губы сжались в раздраженную линию.

— Максим. — Я наклонилась вперед и тихо заговорила. — Максим, я люблю тебя. Ты мне нужен. Ты нужен Рите. Я не позволю тебе впасть в депрессию. Я не могу этого допустить.

Он поднялся.

— Не здесь, Юля. — Я сидела неподвижно, скрестив руки на груди и свирепо глядя на него. Он снова сел. — У меня нет депрессии.

— Ты прав, здесь у тебя ее нет. Здесь ты прекрасно справляешься, здесь ты забаррикадировался от своих эмоций всем этим, этим… — Я обвела рукой кабинет. — Но дома ты другой человек. Ты молчаливый, несчастный и замкнутый. Это причиняет боль Рите. Это причиняет боль мне.