— Мариш, ты же знаешь, мама больна. Она не сможет за ним смотреть. У нее Альцгеймер.
— Я не знаю, куда ты его денешь, — она отворачивается. — Правильно мать моя говорит: отвези в детский дом.
— Всё, понятно, — выдыхаю, понимая, что теща опять свое жало сунула.
Смотрю на неё. На свою жену. На мать моих детей. На женщину, которую люблю больше жизни. Мне хочется прижать её к себе, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но…
Я знаю: если сейчас её обниму, она начнёт верещать, как больная. Или замкнётся. Или ударит.
— Я поехал, — встаю. — Я к тебе сегодня ещё заеду.
Марина молчит, отвернувшись к стене.
— Пожалуйста, — говорю я. — Не дури. Я тебя прошу. Я тебя очень люблю…
Выхожу. Иду по коридору.
В голове — любимые Маринкины глаза, когда она говорит «ненавижу». И Ваня, который лежит с температурой и ждёт, когда его папа приедет.
Я сажусь в машину. Завожу мотор. Еду.
Не знаю, как собрать всё это в одно. Но…
Ваня — мой сын. Он остался один. У него никого нет, кроме меня. И если я не сделаю его частью моей семьи — какой я после этого мужик?
Глава 14Все из детства
Марина
Савва приезжает вечером.
Слышу его шаги в коридоре еще до того, как он открывает дверь в палату. Тяжелые, медленные. Не такие, как обычно. Обычно он входит — быстрый, энергичный, с улыбкой, с шуткой. Сейчас он — как старик. Как человек, который несет на плечах невидимый груз, и этот груз сгибает его.
Измотанный. Уставший. Чужой.
Лежу, закрыв глаза. Притворяюсь спящей. Не могу смотреть на него. Не могу видеть его лицо, его глаза, его руки, которые я все еще люблю до боли в груди.
Если открою глаза, если посмотрю на него — сломаюсь.
Знаю это точно. Потому что мое тело помнит его лучше, чем моя голова.
Оно тянется к нему, несмотря ни на что.
Савка подходит.
Чувствую его запах его пота, тот, от которого у меня всегда кружилась голова. Запах гор и моря, запах дома, запах моей жизни. Сейчас от него хочется плакать.
Савва садится на пол.
Выдыхает — тяжело, протяжно, как будто только что поднялся на вершину и понял, что спускаться еще труднее.
Савка молчит.
Слышу его дыхание, слышу, как бьется его сердце — я знаю этот ритм, я спала на его груди двадцать лет.
Через время Мамонтов начинает говорить.
— Мариш, — шепчет он. — Я знаю, ты не спишь.
Молчу. Не открываю глаза. Ресницы дрожат. Чувствую, как слеза скатывается по переносице на другую щеку. Но…
Не вытираю ее.
— Я не требую, чтобы ты отвечала. Просто послушай.
Пауза. Савка набирает воздух, как перед прыжком.
— Маринка — центр моей вселенной. Всегда была. С того дня, как я впервые взял тебя за руку и повел на каток. Помнишь? Ты была такая маленькая, в белых коньках, которые тебе на Новый год подарили. Ты в них даже спать легла.
Помню. Конечно, помню.
Я помню каждую секунду того дня.
Снег, который скрипел под ногами. Савкину руку — большую, теплую, надежную. Его смех, когда мои ноги разъезжались. Его слова: «Держись за меня, я не отпущу».
И я держалась за него тридцать лет.
— Мариша, я смотрю на тебя и не могу дышать, — продолжает Савва.
Его голос дрожит, ломается на полуслове.
— Ты — эпицентр взрыва моего мозга. Ты — то, ради чего я просыпаюсь каждое утро. Ты — то, ради чего я возвращаюсь с гор, с волн, с любых вершин. Потому что без тебя всё это не имеет смысла. Горы без тебя — просто камни. Волны без тебя — просто вода. А я без тебя — просто мужик, который не знает, зачем ему все это. Ты мой воздух и мой кислород. Ты моя сумасшедшая. Но… Моя…
Савка замолкает. Шумно сглатывает. Понимаю, что у него в горле ком.
«У Саввы, у моего скалолаза, у моего серфера, у моего железного человека — ком в горле», — от этой мысли у меня во рту начинает горчить.
— Я всегда был готов положить свою жизнь за тебя…
Голос Савки становится тише, но не слабее.
— И сейчас готов. Я обожаю тебя. Я люблю тебя так, что иногда сам пугаюсь этой любви. Я боюсь ее, Мариш. Боюсь, потому что знаю: если ты уйдешь, я не смогу. Я не смогу без тебя. Не захочу.
Мамонтов делает паузу. Чувствую, как его рука ложится на мое одеяло, рядом с моей рукой. Не касается. Просто лежит рядом.
Ощущаю тепло его пальцев через ткань.
— И я прошу тебя... прости меня. Прости за всё. Даже за то, чего никогда не было. Просто прости. Потому что если ты не простишь... я не знаю, как мне жить дальше.
Слезы текут по моим щекам.
Чувствую их вкус на губах — солено–горький, как вся моя жизнь последних дней.
Не вытираю их. Пусть. Пусть они будут. Пусть он видит. Или не видит — мне всё равно.
Слушаю молча. Потому что думаю о другом. О разговоре с психиатром, который приходил днем. Тот разговор вывернул меня наизнанку, заставил смотреть в лицо тому, что я прятала внутри годами.
*** Встреча с врачом
Он вошел тихо, не как врач, а как гость, которого позвали на чай. Сел напротив, положил блокнот на колени, но не открыл его. Посмотрел на меня спокойно, безоценочно и сказал:
— Расскажите мне, Марина. Всё, что болит. Всё, что живет у вас в груди. Не выбирайте слова. Просто говорите.
И я вывалила на него всё. Про измену Саввы. Про женщину, которую я никогда не видела, но ненавидела всей душой. Про ребенка — мальчика, которого я не знала, но который уже стоял между нами. Про любовь к Савке, которая душила меня, как удавка. Про ревность, которая жгла изнутри.
— Я не могу без него, — выдохнула хрипло. — Я не могу дышать без него. Но я не могу и простить. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу ее. Каждый раз, когда он говорит, что любит, я слышу, как он говорил это ей. Как он мог? Как он мог, если любил меня?
— Расскажите мне про ваше детство, — попросил врач, не комментируя мои слова.
И я рассказала. Про подъезд, в котором мы жили. Про маму, которая орала на весь двор. Про папины вещи, летящие с пятого этажа. Про то, как я сидела на ступеньках и плакала, а Савка подошел, обнял меня и сказал: «Я с тобой. Я никуда не уйду. Про то, как я верила ему. Про то, как боялась, что он тоже уедет.
— Вы понимаете, — сказал психиатр, и голос его был мягким, но слова резали, — что ваша история повторяет историю вашей матери? Тот же сценарий. Та же боль. Та же реакция.
Я не ответила. Потому что знала. Знала всегда, глубоко внутри, но боялась признаться даже себе.
— Ваша мать не смогла удержать отца, — продолжал он. — Она вышвырнула его из своей жизни первой, чтобы не ждать, когда он уйдет сам. И вы делаете то же самое. Вы боитесь, что Савва уйдет, как ушел ваш отец. И вы делаете всё, чтобы это случилось. Сами. Потому что ждать, когда уйдут, невыносимо. Легче сделать первый шаг самой. Легче сказать: «Я ухожу, я развожусь, я не хочу тебя знать». Легче, чем сидеть и ждать, когда он соберет чемодан.
Я молчала. Смотрела в окно на серое небо.
— Не хочу быть как мама, — прошептала я, глотая слезы.
— Вы уже как мама, — сказал он. — Но это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы — не ваша мать, а Савва — не ваш отец. Если вы хотите посмотреть на все другими глазами…
— Я не могу, — выдавила я, растирая слезы по щекам.
— Вы не хотите, — поправил он. — Но вы можете. Если позволите себе. Если перестанете быть той маленькой девочкой на ступеньках, которая боится, что ее бросят.
Мы еще долго разговаривали о моем детстве. И даже смеялись.
А потом он ушел.
А я осталась одна.
И слова его правильные остались со мной. Они вросли в меня, как занозы, как те коньки, которые жали, но я не снимала их, потому что мне было с ними хорошо.
И вот я лежу, слушаю Савку и понимаю: я не хочу быть как мама.
Не хочу вышвыривать его вещи. Не хочу орать на весь подъезд. Не хочу делать своих детей такими же несчастными, какой была я. Но…
