Я не могу простить Савку. Не могу…
Слишком больно. Слишком страшно.
А вдруг он уйдет? А вдруг я прощу, а он снова? А вдруг я стану слабой, а он воспользуется?
Знаю, что страх живет во мне с детства. Он пульсирует в крови, он сжимает сердце, он кричит: «Не верь! Он уйдет! Все мужики уходят! Твой отец ушел, твой муж уйдет! Спасай себя сама!»
И я спасаю. Вышвыриваю. Развожусь. Ухожу первой, чтобы не ждать. Но…
Воспоминания накрывают меня снова. Я проваливаюсь в них, как в ледяную воду.
Мне пять. Зима. Снег скрипит под ногами. Савка держит меня за руку, ведет на каток.
Я в белых коньках, которые жмут, но мне плевать. Смотрю на него снизу вверх и чувствую, что ничего больше не нужно. Только его рука. Только его смех. Только его слова: «Не бойся, я тебя не уроню».
Он ставит меня на лед. Мои ноги разъезжаются, я визжу, хватаюсь за него. Он подхватывает меня, смеется. Глаза у него синие-синие, волосы светлые, он весь светится. Мой принц. Мой навсегда.
— Держись за меня, — говорит он. — Я не отпущу.
И я держусь. Держусь тридцать лет.
Но… Я не знаю тогда, что мой отец скоро уйдет. Что мама будет орать, выкидывать вещи, проклинать. Что я буду сидеть на ступеньках и плакать, а Савка придет и обнимет меня. И скажет: «Я с тобой. Я никуда не уеду».
И я поверю. Потому что он — другой. Потому что он — мой.
В себя прихожу от храпа. Савва уснул.
Сидит на полу, скрючившись, как большой уставший ребенок, и спит, положив голову на кровать рядом с моей рукой.
Лицо его расслаблено, морщины разгладились, губы чуть приоткрыты. Он выглядит младше, беззащитнее.
Мой принц устал. Вымотался. А ведь он тоже переживает. Тоже болит. Тоже боится.
Смотрю на него. Какой же он красивый. Самый любимый.
Мой. Только мой.
Моя боль и моя радость.
Мое наказание и моя награда.
Мой крест, который я несу.
Моя опора, которая держит меня.
Протягиваю руку. Пальцы дрожат.
Касаюсь Савкиных волос — мягкие, светлые, чуть влажные. Провожу по ним, медленно, боясь разбудить.
Потом по лбу, по щеке, по той самой щеке, которую ударила тогда, в кухне.
На ней еще остался след?
Смотрю — нет, уже нет. Но
Я помню звон пощечины, красный след на его коже, свои пальцы, которые горели. И боль в его глазах. Боль, которую я причинила. Сама. Своими руками.
Наклоняюсь, утыкаюсь носом в его голову, вдыхаю. Пахнет домом. Пахнет нашим домом, нашими детьми, нашими ночами. Пахнет тем, чего я боюсь лишиться. Тем, без чего я не могу дышать.
— Савва, — шепчу я. — Савва, прости меня. За все. За пощечину. За вещи. За развод.
Он не слышит. Спит.
Лежу молча.
Боюсь спугнуть.
Боюсь, что он проснется и всё закончится.
Боюсь, что он проснется и останется.
Я сама не знаю, чего боюсь больше. Быть с ним и бояться, что он уйдет? Или быть без него и знать, что он ушел?
Савка просыпается резко. Вскидывает голову, смотрит на меня. В глаза. Ищет ответ. Тот самый, который я не могу ему дать.
В его глазах — надежда. Маленький огонек, который он зажег, пока говорил, и который я могу погасить или раздуть.
Смотрю на него.
На моего мужчину, которого люблю больше жизни. На того, кто поставил меня на коньки, кто дал мне опору, когда в моей семье все рушилось.
На того, кто подарил мне пятерых детей, кто держал меня за руку в родзале, кто плакал, когда родился Слава.
На того, кто предал меня. Кто сломал во мне душевную цепь, что я не могу теперь починить.
И я произношу слова, которые режут меня изнутри. Которые убивают нас обоих. Которые я не могу не сказать, потому что страх сильнее любви.
— Мы разводимся, Савва. Я хочу развод.
Савка смотрит на меня. Долго. Бесконечно долго. Вижу, как гаснет огонек в его глазах. Как темнеет взгляд. Как сжимаются челюсти. Как он делает вдох — глубокий, тяжелый, последний.
— Хорошо, Марина, — говорит он тихо. Голос его сухой, пустой. — Хочешь развод — будет развод.
Мамонтов встает. Медленно, как старик.
Слышу, как хрустят его колени. Вижу, как он опирается рукой о тумбочку, чтобы удержать равновесие. Его рука дрожит.
Он идет к двери. Не оборачивается. Спина прямая, плечи расправлены. Но…
Я вижу — это усилие.
Савка делает вид, что ему не больно. Что он справится. Что он может без меня. Но…
Я знаю его.
Знаю, что сейчас, выйдя за дверь, он прислонится к стене. Закроет глаза. И будет стоять так, пока не сможет дышать.
Смотрю на любимую спину. Широкие плечи, прямая спина. Моя опора. Моя стена. Мой муж.
Дверь закрывается.
Я остаюсь одна.
В тишине палаты ощущаю, как во мне что-то умирает. Не любовь…
Любовь не умирает. Любовь не умирает, она просто превращается в боль. В тупую, ноющую, бесконечную боль.
Умирает надежда. Та самая, маленькая девочка в белых коньках, которая верила, что её принц никогда её не бросит. Но…
Ведь это я его бросила. Я. Сама. Как моя мама когда-то.
Закрываю глаза, и слезы текут снова. Я уже не вытираю их. Они текут сами, без спроса, без разрешения. Они вымывают из меня что-то важное. Что-то, что держало меня на плаву. Я вою в голос от боли и страха…
А в голове звучат слова психиатра: «Это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы — не ваша мать, а Савва — не ваш отец».
А я хочу?
Я не знаю. Я ничего не знаю.
Знаю только, что сейчас мне больно. И что завтра будет больно. И что послезавтра будет больно.
И что я сама выбрала эту боль. Потому что легче вышвырнуть первой, чем ждать, когда уйдут.
Как мама. Как мама.
Сжимаю подушку, прижимаю к лицу, чтобы медсестры не услышали мой крик и не прибежали. Чтобы никто не видел, как я разваливаюсь на куски.
Потому что я разваливаюсь на атомы.
Я разваливаюсь и не знаю, смогу ли собрать себя снова.
Маленькая девочка в белых коньках плачет на ступеньках подъезда. А Савка сидит рядом, обнимает её и говорит: «Я с тобой. Я никуда не уеду». Но…
Он уже уехал. Я вышвырнула его.
Как мама. Как мама…
Глава 15Разговор с детьми
Савва
Пока Маринка лежит в больнице, я бьюсь с Карповым и ментами и мотаюсь между домом и квартирой, где живет Ваня.
Иван заболел серьезно. Ему нужна помощь.
Ночь носил его на руках, потому что он метался от жара и звал маму. А мамы нет. Мама умерла.
Не могу смотреть на этого маленького, худенького, болезненного мальчика, который сжимает мою руку и шепчет: «Папа, не уходи».
У меня сердце разрывается на части.
Понимая, что мальчишке нужна женщина рядом, я нанял няню с проживанием. Новая постарше, с добрыми глазами, которая умеет успокаивать. Пусть будет с ним, пока я не могу быть рядом.
Каждый вечер возвращаюсь домой, к детям. Слава и Ия смотрят на меня с ожиданием.
Они всё знают. Но…
Молчат.
Спрашивают только про маму. Как она? Что говорит? Когда выпишут?
Младшие пока не понимают.
Для них мама просто уехала, скоро вернется. Машка вообще не понимает — она кричит «мама, мама», тычет пальцем в дверь, плачет.
Беру свою принцессу на руки, качаю, целую в макушку. Она пахнет Маринкой. Так же, как и все наши дети.
Понимая, что разговор неизбежен, в один из вечеров все же не выдерживаю.
Сажаю детей в гостиной. Платон и Марк на диване, Ия в кресле, Слава у окна.
Машку беру на руки — пусть будет со мной, пусть чувствует мое тепло.
— Ребята, — обращаюсь к детворе. — Мама еще немного побудет в больнице, но скоро вернется.
— А когда? — спрашивает Марк.
— Скоро, — говорю, думая как начать. — Я хочу вам кое-что объяснить.
Дети смотрят на меня.
Платон хмурится, Марк крутит робота в руках, Ия напряжена, у Славки — каменное лицо.
— Так получилось, что у вас есть еще один брат. Его зовут Ваня.
