Рецепт (любовь) по ГОСТу (СИ) - Риви Ольга

Михаил со всего размаху опустил половник на край плиты. Звук был резким, как выстрел. Даже гул вытяжки, казалось, стих.

Сергей поперхнулся на полуслове.

Михаил медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза… Глаза стали цвета зимнего Ладожского озера. Абсолютно ледяные и тёмные.

— Серёга, — сказал он очень тихо. И от этого тихого голоса у меня по спине побежали мурашки, холоднее, чем от азота. — Ты приехал поесть или некролог мне зачитать?

— Да я чего… я же просто… — Сергей растерянно заморгал, сразу как-то сжавшись.

— Прошлое, оно как протухшие консервы, — Михаил криво усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Если вскрыть, то вонять будет на всю кухню. А у нас тут дама. Ей такие ароматы не по статусу.

— Понял, — Сергей кашлянул. — Молчу. Чёрт, Мишка, у тебя взгляд, как тогда… когда ты того белого медведя отгонял.

— Мертвые медведи не кусаются, Серёга. И лишнего не болтают. Бери пример с медведей.

Михаил отвернулся к плите и начал яростно мешать варево, хотя оно и так кипело.

На кухне повисла тяжелая тишина. Сергей молча жевал сало, уткнувшись в тарелку. Веселье испарилось.

Я стояла и смотрела на широкую спину Михаила. На его руки.

Обморожение четвёртой степени? Ампутация?

Я перевела взгляд на его кисти. Крупные, с широкими ладонями, покрытые мелкими шрамами и ожогами. Он ими так ловко орудовал ножом и чинил мой су-вид. Он ими… делал мне те самые гренки.

Врачи хотели их отрезать?

Что же там произошло, на этом «Востоке»? И почему он так боится об этом говорить? Почему превращает всё в грубую шутку, в чёрный юмор, лишь бы никто не заглянул за эту ширму «простого завхоза»?

— Михаил, — осторожно позвала я.

— Чего? — он не обернулся. Голос звучал глухо.

— У вас рагу пригорает.

Он вздрогнул. Черт, он действительно просто стоял и смотрел в кипящую жижу, не видя её.

— Спасибо, Шеф, — он снял чан с огня.

— Марина, — вдруг тихо сказал Сергей, пока Михаил гремел кастрюлями у мойки. — Вы его не дергайте. У него там… на Севере… не только руки померзли. У него там душа вымерзла. Жена сбежала, забрала даже кота. Он же после того случая всё бросил. Карьеру, город, науку. Сюда уехал, в глушь. Завхозом.

— Науку? — переспросила я шёпотом. — Он был ученым?

— Он был лучшим гляциологом в институте! Диссертацию писал по структуре льда! А теперь вон… суп варит.

— Серёга! — рявкнул Михаил от мойки. — Еще слово, и я тебя самого завакуумирую. По частям. Будешь как сухпаек космонавта, только пьяный.

Сергей виновато развел руками и опрокинул в себя еще стопку.

Я вернулась к своим канапе. Но руки дрожали. Листочек кислицы упал. Угол сорок пять градусов был нарушен.

Я смотрела на Михаила другими глазами.

Гляциолог. Исследователь льда. Человек, который знает о холоде и кристаллических решетках больше, чем я со всей своей молекулярной кухней. Человек, который спас людей и чуть не потерял руки. А про жену, скорей всего бывшую я вообще старалась не думать.

«Медведь», который прячется в берлоге от собственной памяти.

Вдруг его грубость и насмешки над моими «текстурами» и странная, интуитивная мудрость обрели смысл. Он не варвар, а человек, который видел край света и заглянул за него. И то, что он там увидел, заставило его выбрать теплой печи, простую еду и жизнь завхоза.

Мне стало стыдно за свои шутки про «пэтэушника».

— Михаил, — громко сказала я, стараясь, чтобы голос звучал по-деловому. — Когда закончите с лосем, посмотрите мой пакоджет. Он странно вибрирует.

Он обернулся. В глазах все еще был лед, но он уже начал таять.

— Вибрирует? — переспросил он, и уголок губы дернулся в привычной ухмылке. — Может, он просто боится вашего перфекционизма? Я бы на его месте тоже трясся.

— Посмотрите, пожалуйста. Вы же… разбираетесь в технике.

Я вложила в эти слова всё уважение, на которое была способна.

Он посмотрел на меня внимательно. Кажется, понял, что я что-то услышала. Но не стал язвить.

— Гляну, — кивнул он. — После обеда. А пока… Серёга, наливай даме чаю. У неё вид такой, будто она привидение увидела.

— Не привидение, — тихо ответила я, беря пинцет. — А просто… айсберг. У которого под водой девяносто процентов сути.

Михаил замер на секунду. Потом хмыкнул, покачал головой и вернулся к своему лосю.

Но я заметила, как бережно, почти нежно он коснулся своего шрама на запястье, прежде чем снова взяться за топор.

Гляциолог — учёный, специализирующийся на изучении ледников и ледяных покровов.

Глава 14

День начинался подозрительно идеально. За окном сияло редкое карельское солнце, а у меня в сотейнике плавился изомальт. Я создавала декор для вечернего десерта — прозрачные, хрупкие спирали, которые должны были имитировать застывшие водопады Кивача.

Тишина, концентрация, температура сто шестьдесят градусов. Дзен.

— Тсс… — прошептала я сахарной нити, вытягивая её пинцетом. — Не дрожи, замри и будь стеклом.

Справа, в «Тёплой зоне», Михаил занимался чем-то возмутительно громким. Кажется, он отбивал мясо. Или чинил табуретку. Звуки были идентичными.

— Михаил, — не оборачиваясь, произнесла я.— Можно по тише? Вибрация разрушает кристаллическую решетку сахара.

— Это не я, — отозвался он. Голос звучал настороженно. — Я вообще лук режу. Бесшумно, как ниндзя.

Я замерла. Если это не Михаил, то кто стучит?

Звук доносился из угла, где за огромной чугунной плитой прятался «Бегемот». Старый, ржавый, окрашенный в десять слоев масляной краски бойлер на двести литров, который обеспечивал кухню горячей водой и, кажется, связью с потусторонним миром.

Потом наступила тишина, какая бывает в фильмах ужасов перед тем, как монстр выпрыгнет из шкафа.

— Ложись! — рявкнул Михаил.

Я не успела спросить «Зачем?» и даже не успела подумать, что на полу грязно.

Раздался свист, похожий на взлёт истребителя прямо внутри помещения. А потом мир исчез.

Хлопок был таким, что у меня заложило уши. Кухню мгновенно, за долю секунды, заволокло густым, плотным, горячим паром. Видимость упала до нуля.

— Мой изомальт! — взвизгнула я, инстинктивно прикрывая сотейник собой.

Горячий влажный воздух ударил в лицо, моментально превратив мою идеальную укладку в мокрое воронье гнездо. Дышать стало нечем. Влажность сто процентов. Температура как в хаммаме, в который поддали пару прямо из преисподней.

Я закашлялась, махая руками перед лицом. Ничего не видно. Только белая пелена и этот жуткий, непрекращающийся свист вырывающегося под давлением пара.

— Марина! Где ты⁈ — голос Михаила звучал глухо, словно из бочки.

— Я здесь! У стола! — крикнула я, чувствуя, как паника ледяными щупальцами сжимает горло. — Я ничего не вижу! Мы взорвались⁈

Кто-то жёстко схватил меня за плечо и дёрнул в сторону, подальше от эпицентра свиста.

— Стой здесь! — прорычал Михаил мне в ухо. — К окну прижмись! И не дыши глубоко, обожжешь легкие!

— Что происходит⁈

— Кран сорвало! Прокладку выдавило к чертям! Сейчас перекрою!

Его тень метнулась вглубь белого облака, туда, где ревел и плевался кипятком «Бегемот».

Я вжалась спиной в холодное стекло окна. Пар клубился вокруг, оседая каплями на ресницах, на губах и на кителе. Было страшно. Этот свист давил на психику и лишал ориентации. Казалось, что кухня сейчас просто взлетит на воздух.

— Да чтоб тебя! — донеслось из тумана. — Заржавел, собака!

Звук металла о металл. Скрежет. Михаил боролся с вентилем.

— Ну давай! Пошёл! — рычал он.

Свист не утихал. Наоборот, он становился всё выше и пронзительнее.

— Миша! — крикнула я, сама не заметив, как снова перешла на имя. — Уходи оттуда! Ты сваришься!

— Сейчас! Ещё немного! — его голос был напряженным до предела. — Газовый ключ не цепляет!

Прозвучал глухой, тяжелый удар. Словно кувалдой по танку.