Вороны - Квант Дарья

Первые несколько дней, проведённых в больнице, прошли как в тумане. Дима уловил порядок, которому здесь неукоснительно подчинялись: завтрак, приём таблеток, капельница, обед, встреча со своими лечащими врачами, свободные несколько часов, ужин, затем отход ко сну, а на следующий день все по новой. Сперва могло показаться, что это все нудная рутина, когда на самом деле – Дима понял, – что это ничто иное как соблюдение определенной дисциплины, которая необходима всем людям с расстройствами. Однако осознание данного факта не сделало пребывание в стационаре веселей. Дима все ещё ощущал себя откровенно плохо. Одна мысль о том, что нужно встать с кровати, причиняла ему почти что физическую боль. Единственный, кто пытался его как-то шевелить, был Сеня. Сначала Дима разговаривал с ним с трудом, из вежливости, потом, через денёк-другой, стал отвечать на всякие его прибаутки более-менее непринужденно.

Сеня рассказал ему почти про каждого в их палате, кого он знал.

– У Виталика запущенное ОКР с какими-то осложнениями. У Стаса… бог знает, что там у Стаса, но он всегда выглядит хуже, чем ты в первый день. Без обид. Но это ещё не апогей. Хочешь покажу настоящую безнадегу?

В дальнейшем Дима вынес, что на эту самую «безнадегу» не надо было соглашаться смотреть. Если бы он знал, то отгородил бы себя от ненужных ему сейчас эмоций.

Сеня повел его на женскую половину. В коридоре, возле дверей, на диване сидела сотрудница больницы, а рядом с ней то ли полулежа, то ли полусидя расположилась юная на вид девушка лет двадцати. Точнее, ее расположили. Дима понял это, как только увидел ее вялую позу и отсутствующее лицо. Из невольно приоткрытого рта у нее тянулась вниз ниточка слюны, которую медсестра поспешила убрать салфеткой.

Дима навсегда запомнил безразличный, совершенно отчужденный образ этой пациентки. В глазах у нее не было ничего: ни понимания, ни осознания – ни-че-го. Пустой сосуд. Одна ее рука находилась под ее сплюснутой щекой, а вторая просто повисла внизу, как тряпичное изделие.

– Если не ошибаюсь, то она находится в так называемом вегетативном состоянии, – прошептал Сеня Диме на ухо. – Обычно у таких людей поражен головной мозг, и они становятся… ну, сам знаешь кем.

Дима смотрел на всю эту картину широко раскрытыми от смятения глазами.

Цветастый халат, запахнутый на худой девичьей талии и подвязанный веревочкой, очень шёл к бледному, ещё совсем нежному лицу. Дима гадал, что же могло случится с такой красивой девушкой в столь молодом возрасте, и понимал, что предпочел бы услышать, что она стала такой вследствие какого-нибудь несчастного случая, а не потому, что однажды словила бэд-трип. Такая правда была бы слишком жестокой. Дима вспомнил, как сам недавно пребывал в наркотическом угаре, и от этого словно все внутренности завязались в тугой узел.

Он сказал Сене, что хочет уйти. Тот пожал плечами и пошел вслед за Димой в их палату.

Не так давно случилось долгожданное для всех пациентов событие – им разрешили позвонить по стационарному телефону. Очередь выстроилась длинная, нервная – все поскорее хотели дозвониться до своих близких, услышать пару ласковых слов и, возможно, немного поплакать в трубку. По лицам многих пациентов Дима видел, что они действительно готовы были вот-вот разразиться ливнем слез. У каждого имелась своя история, каждый по-своему переживал нелегкий период пребывания в стационаре, потому что не у всех была смелость принять факт наличия у них настолько сильных проблем с головой, что ситуация потребовала вмешательства специалистов. Сеня рассказывал, что одного парня положили прямо так, без предупреждения: после его «суицидальных откровений» врачи просто повели его в здание, где располагался стационар, и передали в руки работающих там сотрудников. Одно объединяло Диму с этим парнем – у них не было при себе ни книжки, ни настольной игры, которые они могли бы взять с собой, чтобы развлечься и скрасить похожие друг на друга будни. Именно поэтому Дима первым делом набрал Сашу, когда подошла его очередь разговаривать по телефону.

– Дима, твою мать, ты где вообще? – это было первым, что сказал Саша, услышав димин убитый голос. – На телефон не отвечаешь, к двери не подходишь. Ты там помер?

– Если бы, – ответил Дима неудовлетворенно. – Я в больнице.

– Какой больнице? Что произошло?

Дима произнес легко и просто, с полным принятием ситуации, словно это не являлось удручающим фактом:

– В психиатрической.

Первые несколько секунд в трубке гудело молчание.

– Ну дела. Ты серьезно?

– Я серьезно. Настолько серьезно, что у меня есть к тебе просьба, – Дима выдержал паузу, убедившись, что его слушают. – Принеси мне что-нибудь почитать. Или кроссворды. А лучше и то, и то. И фрукты с собой захвати.

– Ты попал в психушку и просишь меня принести тебе еду вместо того, чтобы объяснить, что ты там делаешь?

– При встрече все расскажу, – пообещал Дима. – Записывай адрес.

В целом они уложились в одну минуту, хотя даже несмотря на это, Дима слышал позади себя недовольное сопение других пациентов.

Когда все наговорились, Дима снова подошел к телефону и спросил у ответственного сотрудника больницы:

– Можно сделать ещё один звонок? Только один. Это важно.

Ему снисходительно кивнули.

Пальцы знали набор и порядок цифр наизусть. Дима даже на сам телефон особо не смотрел.

Прошло два гудка, три, четыре, пять, шесть – никто не отвечал. Этого можно было ожидать – Соня никогда не принимала вызовы с незнакомых номеров. Пока гудки длились Дима молился тому, чтобы она ответила, и одновременно испытывал страх при мысли, что она поднимет трубку. Он понятия не имел, что хотел сказать ей, но ему важно было услышать ее голос. Хотя бы на несколько секунд.

Наверное, он сказал бы: «Соф, привет, как ты? В последнюю нашу встречу все пошло наперекосяк, и мне нужно, чтобы ты услышала, как мне жаль». Хотя имелась вероятность, что, услышав ее голос, он просто будет молчать в трубку, не зная, какие слова будут самыми правильными. Но она так и не приняла вызов.

Саша приехал в больницу на следующий день, как раз в отведенное для посещений время. Он привез Диме «Властелина колец», апельсины, груши и шоколадку – этого должно было хватить на первое время, чтобы не помереть со скуки и от отсутствия фруктозы в организме, от которой Дима всегда был зависим.

Едва завидев шагающего к нему навстречу Диму, Саша изобразил на своем лице живописное удивление. Да, Дима знал, что выглядит не наилучшим образом, но что это меняло?

Дима рассказал Саше о диагнозе, который ему поставили на днях – глубокой депрессии. Рассказывая обо всем Саше, Дима наконец смог выстроить в сознании полноценную картину причин и следствий, о которых ранее говорил ему Павел Илларионович при первой встрече.

Он все еще чувствовал себя неважно, хотя после всех этих капельниц, таблеток и уколов галоперидола^[5] в организме что-то поменялось, но не более того. В целом, Дима ощущал себя как прежде – отстраненно и замкнуто. Более того, он все еще не воспринимал окружающий мир полноценно, мутная фоновая «заслонка» в мозгу мешала смотреть на все четко, и Дима не всегда мог отдать себя отчет о происходящем. Это здорово мешало жить. Павел Илларионович назвал это деперсонализацией.

Еще Дима рассказал Саше о встречах с психологом. Дарья Ивановна оказалась действительно приятным специалистом. Она аккуратно выведывала у Димы все, о чем хотела знать, не прибегая при этом к излишнему давлению и дурацким вопросам «в лоб», словно с предельной осторожностью оперировала его, только вместо хирургического скальпеля она использовала обыкновенные слова и располагающую к себе дружелюбную мимику. В самую первую встречу Дима не доверял ей, как и не доверял никому, зато потом втянулся в эти получасовые беседы и вполне мог разговаривать с ней, тем самым оказывая свое редкое доверие.

– Как тебе пребывание в стационаре? – это был первый вопрос, который она ему задала с целью наладить первичный контакт.