Вороны - Квант Дарья

– Через пять дней меня выпишут, – глухо сказал Сеня. – Было бы неплохо оторваться.

– Оторваться? Как же? – Диме было правда интересно, потому что Сеня был своеобразным парнем, и его планы на ближайшее будущее тоже могли быть своеобразными.

– Наверное, заказал бы три пиццы, выпил бы какую-нибудь дрянь типа колы в одно лицо. Даже ни с кем не поделился бы. Так-то.

– Если честно, я ожидал большего, – ответил Дима, не прислушавшись к этому «бы» в должной мере.

Сеня еще сильнее внезапно посерьезнел.

– Если говорить более ответственно, то, наверное, надо бы целиком пересмотреть свою жизнь. Знаешь, я ведь как и ты попал сюда полностью потерянным, даже несмотря на то, что у меня наблюдалась гипомания. Но я познал и другую сторону биполярки и осознал, сколько в стране и в мире людей с такими же проблемами. Поэтому, думаю, податься в волонтерство – не такой уж плохой вариант. Где-нибудь в психиатрической области.

– Такое где-то есть? – с сомнением Дима изогнул бровь.

– Что-то похожее да есть.

– Что ж, альтруизм – благое дело, – он искренне оценил порыв товарища.

Оставшееся время до выписки длилось очень медленно, лениво, как из-под палки. Дима только и делал, что жил одними лишь биологическими инстинктами: поесть, поспать, сходить в туалет, снова поесть и снова поспать. Ничего не случалось и ничего не могло хоть как-то расшевелить Диму и прогнать его аморфное состояние.

Диме казалось, что со своей бедовой головой он прошел через огонь и воду, но все же к одному дню он не был готов.

В один день он просто шел в туалет, наблюдая за уже привычной картиной неприкаянного скитания пациентов по общему коридору. Только спустя несколько секунд Дима понял, что та грань, которая разделяет «неприкаянное скитание» от ведомой толпы, оказалась перейдена. Это было заметно по целенаправленной походке каждого пациента в сторону мужского туалета. Толпа зевак забаррикадировала собой проход в уборную. В той стороне раздавались «охи» и «ахи», кое-кто даже взвизгнул. Дима поднялся на мысочках, чтобы поглядеть, что произошло, и увидел раскинутую на полу окровавленную руку.

Дима не видел тела целиком из-за любопытных голов людей и фигур склонившихся над ним врачей.

Произошло нечто страшное. Осознав это, Дима моментально отвернулся. На нетвердых ногах он дошел до диванов и телевизора, чтобы отыскать Сеню и известить его о происшествии, потому что ему необходимо было выплеснуть малоприятные эмоции. У диванов Сени не оказалось. Дима заглянул в их палату.

– Сеня?

Молчок.

– Сеня! – чуть громче позвал он. – Сен…

Дима замер.

В глазах мгновенно помутнело.

Словно продираясь сквозь густой, веющий осязаемым напряжением морок, Дима дошел до туалета и упрямо протиснулся сквозь переговаривающуюся людскую массу.

– Пропустите!

Кто-то наступил Диме на ногу.

– Дайте пройти!

На его пути встал рослый мужчина в медицинской форме, преграждая дорогу.

– Нечего тут смотреть, парень.

Из-за его плеча Дима увидел бледное лицо своего товарища. Мертвого товарища.

Диссонанс точно обухом ударил по его голове. Этого не могло быть. Это никогда не должно было стать правдой.

– Нам тут только обморока не хватало, – врач пощелкал пальцами перед димиными глазами. – Проваливайте. Все проваливайте.

Дима не знал, сколько секунд он не дышал, находясь в нешуточном шоке. Он бы так и стоял на месте, сходя с ума от путавшихся в мозгу мыслей, если бы врач не упер руку в его грудь, вынуждая отойти и оттеснить собой толпу. Дверь перед димиными глазами захлопнулась.

Дима ощущал себя как в тумане: туман в голове, туман перед глазами. Он еще долго стоял, вперев взгляд в закрытую дверь.

Дима вернулся в палату и просто сел на кровать. Буквально этой ночью Сеня лежал на своем месте, задорно подбрасывая апельсин к потолку, и говорил что-то о на редкость отвратительном ужине. На тот момент Дима уже засыпал и только невпопад поддакивал сениным словам.

Мимо открытой двери палаты врачи пронесли носилки с телом. И Диму резко прорвало.

Он не мог поверить и понять зачем, почему. Почему так внезапно. Почему таким образом. Данность никак не укладывалась в голове.

Дима даже не заметил вернувшихся в палату пациентов. Он думал о Сене.

Чуть позже, когда все утихомирились, Геннадий вызвал Диму к Павлу Илларионовичу.

Уже сидя там, в его кабинете, Дима наверняка знал, почему его решили вызвать именно сейчас.

– Должно быть, ты знаешь, что произошел несчастный случай, – издалека начал Павел Илларионович. – Я знаю, что вы с Арсением были товарищами, и мне важно знать, что сейчас с тобой все хорошо.

– Вы были его лечащим врачом, – с долей нечаянного, вырвавшегося упрека сказал Дима. – Вы должны знать, почему он решил сделать это.

– Я не могу обсуждать с тобой детали его лечения. Могу только сказать, что Арсений был сложным пациентом: он мало поддавался влиянию назначенной терапии и на днях у него стала проявляться депрессивная стадия.

– Значит, нужно было лечить его лучше.

– Мы просто не успели подобрать нужные медикаменты, – спокойно развел руками Павел Илларионович. – Понимаю твой гнев и неприятие. Но даже я не могу объяснить, почему он решил так поступить. Расстройства – непредсказуемая штука. Важно себе напоминать, что подобное случается. Это психиатрия. Может произойти все что угодно.

В горле образовался ком.

– Чем он?.. – спросил Дима, почти смирившись.

– Лезвием. Сейчас мы выясняем, как ему удалось протащить его в стационар.

– Как вы вообще остаетесь таким? Таким равнодушным.

– Если бы врачи принимали все близко к сердцу, они бы сами давно стали пациентами этой больницы.

– Все ведь… – Дима сглотнул мешающий ком. – Все ведь было хорошо.

– Не думаю, что сейчас тебе стоит лишний раз расстраиваться, Дима. Запомни, когда кто-то умирает, ты остаешься жив. Побольше думай о себе. Мертвым ты не поможешь, а вот себе – вполне можешь.

На этом разговор закончился.

Темно-серая полоса, помаячив между белым и черным, снова вернула свой изначальный цвет. Диме казалось, что навсегда.

Мои руки связаны моими же руками

После смерти Сени прошло три дня.

Его кровать занял недавно прибывший парень – совсем молодой, от силы восемнадцатилетний. Сенину тумбочку, которая стояла возле кровати, он захламил своими вещами, даже не догадываясь о том, что это спальное место еще недавно занимал совсем другой человек, ушедший трагически рано.

Нельзя сказать, что после произошедшего Дима оправился, но и нельзя сказать, что его состояние было совсем ужасным. Оно было плохим. Просто плохим. Таблетки усмиряли бушующую в нем депрессию и необъективное желание наложить на себя руки, какое рождается в человеке в период обострившейся стадии. Дима ощущал себя стабильно никак.

Дарья Ивановна считала это прогрессом.

– Ровное состояние – не спад, а это уже хорошо, – сказала она. – Дима, сегодня наша последняя встреча. Хочу пожелать тебе беззаботной, яркой и насыщенной жизни. Дай мне обещание, что все будет именно так. Нет – дай себе обещание. Это куда более важно.

– Какой смысл в обещаниях, если их можно нарушить?

Дарьи Ивановна улыбнулась.

– Смысл в том, что они способны держать человека на плаву. Смотря как к ним отнесешься. Решать только тебе. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

Дима поблагодарил Дарью Ивановну и в последний раз вышел из ее кабинета.

Пора было готовиться.

Дима должен был быть готов забрать свою одежду, переодеться и покинуть больницу – это лишь малая часть, которая от него требовалась. Сложнее всего было подготовиться морально: совсем скоро он выйдет отсюда в большой, сложный мир, мир, который, если вспомнить всю свою жизнь, никогда особо не жаловал его.

В любом случае, после всего пережитого в больнице, тяжело было адаптироваться там, где ты снова останешься один на один с собой. Никто не заставит тебя вставать по утрам, никто не заставит тебя готовить себе еду, никто не заставит принимать таблетки вовремя и вообще принимать их. Привитая в больнице дисциплина казалась заведомо проигрышной перед лицом жизненных реалий.