Вороны - Квант Дарья

На тот момент Дима был ощетинившимся и колючим, каким не был с момента последнего разговора с родителями.

– Я в долбаной психушке. Как вы думаете, как у меня дела?

Дарья Ивановна приятно удивила его своим исключительно доброжелательным и креативным подходом и сказала:

– Почему бы не воспринять это, как часть своего опыта? Опыта достаточно интересного и волнующего, потому что, как вы выразились, «долбаная психушка» – это совсем другая сторона жизни, отличная от обыденной. Не поверите, но я знала одного мужчину, который ради эксперимента притворился психически нездоровым, чтобы лечь в палату для особо буйных.

Следом Дима сморозил глупость, над которой Дарья Ивановна искренне посмеялась. Он сказал «получается, психушка как космос – не всем суждено туда попасть, хотя очень хочется?».

Такой была их первая ознакомительная встреча. На второй они говорили на более фундаментальные темы – о диминых ранних годах, о периоде взросления, о текущем положении дел: со скольки лет пошел в школу, какие выстраивались отношения к одноклассниками и учителями, что чувствовал, когда выпустился, чем бы ему сейчас хотелось заниматься и так далее и тому подобное. Отвечая на эти вопросы, Дима понял, что не знал о себе и половины из того, что было в итоге им же произнесено. Он понял, что несмотря на некогда бывший позитивный взгляд на жизнь, он все равно всегда был склонен к излишнему анализу и мытарствам. Плохо то, что это знание не было способно обеспечить Диме спокойный сон без предварительной «сессии» тихих рыданий или атаки ненужных мешающих мыслей. Конечно, так было не каждую ночь, но само наличие подобных ситуаций не прибавляло ощущения нормальности. Нормальности самого себя.

Перед уходом Саши Дима спросил про Соню.

– Как у нее дела?

– Понятия не имею. Знаю только, что между вами какая-то кошка пробежала. Накосячил что ли?

Дима умалчивал правду и не краснел.

– Вроде того.

Сашу такой ответ удовлетворил. Он никогда особо не лез в чужие дела, даже если они касались общих друзей.

– Бывай, больной, – отсалютовал ему Саша, уходя.

Удивительно, но Дима ощущал себя более защищенным, когда думал о друзьях, и менее защищенным, когда думал о родителях. Парадокс взрослой жизни – иногда кровное родство не означает ровным счетом ничего, в то время как одно случайное знакомство способно перевернуть весь мир. Сколько насчитывалось равнодушных родителей на земле? Тысячи. Тысячи людей, зовущих себе мамами и папами, порой не могли повнимательнее приглядеться к своему ребенку и увидеть, что с ним определенно что-то не так. Ни один ребенок на планете не просился на свет сам, поэтому это задача родителей – сделать все, чтобы он не жил в том состоянии, в каком в последнее время жил Дима. Дети не должны прятать свои эмоции, дети не должны плакать по ночам в подушку, дети не должны ощущать себя один на один со своими проблемами. После всего пережитого Диме хотелось кричать «приглядитесь! приглядитесь, ведь человеку, мимо которого вы прошли, возможно, нужна помощь». Но люди вечно, пребывая в суете будней, заняты только собой и своим маленьким мирком. Они не задумываются, что где-то там какой-нибудь подросток бросился под поезд, что где-то недалеко от их дома молодая девушка взяла отцовский пистолет и застрелилась. Происшествий множество, глубоко сочувствующей души – практически ни одной. Это по-настоящему страшно.

Иногда, в особенно невыносимые ночи, Дима возвращался к мысли, что больше не хочет жить. Эти порывы остались при нем и в дальнейшем, но они не были наложены на излишнюю эмоциональность, когда слезы из глаз, сопли по губам, а крик – в себя. Многие молодые люди уходят из этого мира эмоционально. Дима решил, что если он на полном серьезе соберется уйти, он сделает это спокойно и с четким осознанием своего намерения в отличие от предыдущего раза, когда он чуть не превратился в лепешку, врезавшись в дерево на мотоцикле. Именно это подарило ему пребывание в больнице – спокойное осознание того, что он хочет уйти без картинного драматизма.

Ладно, Дима явно кривил душой, когда думал, что лечение в больнице ему почти ничего не дало. Оно дало ему понимание того, что он такой не один. Переживать депрессию в одиночку сложнее, чем когда тебя окружают люди с такой же или похожей проблемой.

Подобранная терапия, к слову, работала малоэффективно – Дима все еще ощущал эмоциональный упадок: он еле вставал с кровати по утрам, он не хотел есть, не хотел общаться ни с соседями по палате, ни с лечащим врачом. Павел Илларионович отслеживал изменения в Диме путём наблюдений и тяжело протекающих, больше односторонних диалогов и заменил старую терапию на новую. Сеня предупреждал, что так может быть.

Если по-честному, то Диме так или иначе было немного лучше, чем тогда, когда он испытывал самый пик депрессии. Психоз ушёл, на прощание оставив попорченные нервы, и воспоминания о нем навсегда запечатлелись в диминой голове. Если представить, что жизнь – это чередование чёрных и белых полос, то можно сказать, что сейчас жизнь Димы плавно перетекала из чёрного цвета в темно-серый, обозначая тем самым определенный маленький, совсем крохотный прогресс.

В день приёма новых таблеток ему стало плохо. Не прошло и двух часов, а он уже мчался в туалет, чтобы вывалить туда весь свой не успевший перевариться завтрак. Когда выходить было уже нечему, Диму начало тошнить желчью. Именно про это говорил Сеня, охарактеризовав смену терапии «муторным» и «отвратительным» процессом. Два дня подряд Диме было так лихо, что он почти лез на стену – конечно, в перерывах между его постоянной беготней в уборную.

Потом, когда ему стало легче, он пошёл к Павлу Илларионовичу, чтобы сказать о произошедшей ситуации, и, исходя из этого, ему снова поменяли терапию. На этот раз все обошлось без «сюрпризов».

Среди пациентов Дима насчитал трех, которые благополучно выписались из стационара. Одним из них был сосед по палате – Сережа, – и он с радостью рассказывал о том, что здесь ему действительно помогли. На лице у него читалось удовлетворение и, как он сам сказал, вновь приобретенная способность радоваться жизни. Конечно, после выписки ему еще предстояло посещать врача, а затем ходить в амбулаторный кабинет^[6], но это все мелочи. Так все и протекало в своем естественном порядке: новые лица поступали, старые – выписывались.

Для Димы шло только начало второй недели.

Дима привык к местной еде. Варианты имелись самые разнообразные: от творожной запеканки до куриной котлеты с рисом. Тетя Рита как могла старалась радовать пациентов своей на удивление вкусной стряпней, напоминающей отголосок детства, когда в школьной столовой тебе давали те же самые запеканки и котлеты с пюре.

Иногда он отказывался от еды, и пока тетя Рита шла обслуживать другую палату, отдавал свою порцию Сене, а порой он немного поковыряет ложкой свою порцию, смажет ее, визуально делая меньше, и отдаёт обратно, но тетю Риту невозможно было провести такими трюками, поэтому она часто ворчала.

– Свои химические чипсы и соки употребляете, а настоящую еду не понимаете! Что за поколение пошло?

В целом персонал больницы, включая тетю Риту, был внимательным и чутким к своим пациентам. Максимальную грубость, которую можно было от них услышать, это громкое безапелляционное «Скобцов!», когда Диму вызывали либо к врачу, либо принимать медикаменты. Больше всего Дима симпатизировал психологу – Дарье Ивановне. Павел Илларионович хоть и подходил к делам основательно, ему все равно не хватало шарма при общении; обычно он общался твердо, по существу и с лаконичностью, то бишь без лишних слов. С Дарьей Ивановной можно было посмеяться или улыбнутся – жаль только Дима делал это крайне-крайне редко. Не в том он был состоянии, когда можно растрачивать имеющиеся крохи энергии на то, без чего бы он смог спокойно прожить день-другой.

Насчитывались уже одиннадцатые сутки диминого пребывания в стационаре. Днем, как раз после обеда, когда животы пациентов набиты едой, а тело требует подчиниться сладостной лени, Дима и Сеня лежали на своих кроватях, закинув руки за головы. Они остались одни в палате, потому что другие толпой пошли «воевать» за один-единственный телевизор в попытке навязать какую-нибудь свою программу.